— В этом нет сомнений… — Третья попытка тоже закончилась неудачей. Дьюла, раздраженно хлопнув по брусчатке ладонью, понял, что и ее не чувствует. — Видишь ли, Мирча, дело вот в чем: его светлость явно знает, что на мне заклятие, как и на всех граманциашах. Я не могу ответить отказом на просьбу. Смекаешь? Ты, едва увидев меня,
Сотник яростно втянул широкими ноздрями так много воздуха, что, казалось, увеличился в размерах и в своем мохнатом плаще сам сделался немного похож на приколича. Рука его сперва чуть сжалась на мече, а потом он с рычанием отпустил оружие и рубанул ребром ладони, будто снес голову невидимому врагу. Дьюла одарил его виноватой улыбкой.
— Теперь помоги подняться, будь любезен. Князь, как ты и говорил, заждался.
Мирча окинул граманциаша взглядом, в котором бушевала метель почище той, что осталась за внешними стенами замка, а потом схватил его за шиворот, одним рывком поставил на ноги и ткнул в плечо, едва не повалив обратно.
— Топай давай. Не вздумай с его светлостью разговаривать… так, как со мной. Иначе окажешься там, где тебе не хотелось бы оказаться.
Дьюла понимающе хмыкнул и поплелся к дубовым дверям, чувствуя, как где-то в глубинах тела рождается лихорадочная дрожь, предвещая два-три дня в беспамятстве и, быть может, точку во всей невеселой истории.
Каменный Лоб скинул плащ первому попавшемуся слуге и провел колдуна через лабиринт узких коридоров, освещенных факелами, чувствуя, как возвращаются тепло и жизнь в замерзшие руки и ноги. Надо же было такому случиться, что пришлось выполнять столь зловещее поручение именно в ночь, когда разыгралась непогода… Так или иначе, он приободрился — особенно памятуя о том, что сказал Дьюла Мольнар во дворе, — и преисполнился надежд на скорый отдых и постель, возможно, не свою, а поварихи Марги. Если постель окажется недостаточно теплой, они вдвоем ее быстро согреют. Мечты заставили сотника ускорить шаг, но лишь ненадолго — колдун еле плелся и все громче кашлял, не замечая раздраженных окликов и ворчания спутника; поскольку Каменный Лоб не мог тащить чернокнижника за шиворот до самых покоев его светлости, пришлось снова замедлиться.
Князь Янку обитал в южной части замка, где даже коридоры были обставлены иначе: в них все чаще попадались чужеземные предметы — тонкие узорчатые ковры на полу и стенах, сосуды из цветного стекла, копья, топоры и мечи знакомых и причудливых форм. Необычными были даже витающие в воздухе запахи; сотник знал, что так пахнет рябая коричневатая кора какого-то дерева, привезенная из очень далеких краев и баснословно дорогая. За долгие годы службы он так и не отучился внутренне вздрагивать при мысли о том, какие деньги его светлость каждый вечер сжигает в переносных жаровнях. Впрочем, кое-какие поступки Янку вызывали дрожь посильнее — Каменный Лоб успешно скрывал ее даже от самого себя.
Последние двери, где сотник с колдуном остановились, украшала резьба в виде яблони с раскидистой кроной, в которой вопреки здравому смыслу одновременно виднелись искусно отображенные почки, цветки, плоды и голые зимние ветви. Ствол яблони обвивал змей, застывший на полпути к птичьему гнезду в самой вышине.
— Ваша светлость! — позвал Каменный Лоб, постучавшись. — Я привел Мольнара!
— Входите, — донеслось изнутри.
Комната, открывшаяся за внушительных размеров дорогими створками дверей, вопреки ожиданиям оказалась не слишком большой и довольно уютной. Золотистый отблеск каминного пламени тянулся, словно змеев язык, по каменному полу к массивному столу, заваленному книгами, свитками и разными предметами, чье назначение оставалось для Каменного Лба абсолютной тайной. Чуть дальше стояли полки, ломившиеся от того же набора княжеских развлечений. Под столом дремала Лала — огромная, лохматая, как медведь, псина, которую Янку лет пятнадцать назад щенком привез из очередных странствий по южным землям, только вот, как он обмолвился однажды, туда она попала из горной страны, расположенной где-то на востоке, гораздо дальше, чем Каменный Лоб мог вообразить.
