— Тебя сюда пригласили по моей просьбе. Я поручилась — сказала, ты один из лучших. Видишь ли, дело такое: нынче Флорин женат в пятый раз. Груя — сын от первой жены, которая умерла через несколько дней после родов. Нынешняя княгиня еще моложе невесты княжича, она на сносях и где-то через месяц должна рожать. Теперь угадай, что стряслось с женами со второй по четвертую.
Шуршание сменилось позвякиванием, и граманциаш повернулся. Она надела свое темно-синее платье и застегивала тяжелый пояс, украшенный серебряными бляхами и звенящими подвесками. Ее волосы все еще были в беспорядке, но лицо выглядело свежим и румяным, будто чародейка поднялась с кровати не только что, а по меньшей мере час назад и успела холодной водой прогнать остатки сна.
— Следует понимать, они все умерли при родах. И дети тоже?
— Да и еще раз да. — Улыбка Ады сделалась шире, словно речь шла о чем-то приятном. Граманциаши черствели очень быстро, и все-таки Дьюла в очередной раз задался вопросом, сколько же ей в действительности лет. — Но нас вызвали не ради того, чтобы копаться в прошлом, — и не ради свадьбы, душа моя! Князь хочет, чтобы мы задержались…
— …пока его собственная молодая жена не разрешится от бремени, — договорил он, следуя правилам игры, и Ада радостно закивала.
Мысль о княжеском гостеприимстве вызвала противоречивые чувства: Дьюла по-настоящему отдохнул этой ночью, сполна насладился чистой постелью и прочими радостями, но… он не помнил, когда в последний раз ему было так хорошо на протяжении долгого времени — целой недели, не говоря уже о месяце. Почему-то подобная перспектива казалась несуразной, немыслимой. С тем же успехом он мог бы провести означенный период на Луне.
И конечно, Ада рассказала не все.
— Мне пора! — Она взмахнула широкими рукавами, словно крыльями, и шагнула к двери.
Дьюла кашлянул, тронул пальцем собственные, все еще взъерошенные черные волосы, и чародейка ахнула с наигранной досадой: «Как же я могла забыть!» Она запустила пятерню в буйные темно-рыжие кудри, и они зашевелились, как змеи; граманциаш это уже не раз видел и все-таки опять с трудом подавил дрожь. Пряди тем временем улеглись строго определенным образом, откуда-то возникли темно-синие шелковые ленты и вплелись в них — также сами по себе. Изысканная прическа Ады не вписывалась в правила, которым подчинялись девицы, замужние женщины или вдовы Эрдея, но разве стоило удивляться? Она же не относилась ни к тем, ни к другим, ни к третьим. Она была Адой Бекали, чародейкой.
— Надеюсь, когда мы снова встретимся у княжеских покоев, ты узнаешь все, что надо, — сказала Ада и, будто не заметив, до чего двусмысленно прозвучали эти слова, выпорхнула из комнаты.
Оставшись в одиночестве, Дьюла осмотрелся повнимательней и обнаружил, что в комнате, пока они с Адой спали, кто-то побывал. Им — точнее, ему — оставили тазик для умывания, кувшин с чистой холодной водой, белейшее полотенце. Кто-то прошелся щеткой по его черному кафтану, а прямо у двери обнаружились сапоги; да, все такие же старые и потертые, но хотя бы вычищенные и высушенные у очага. Что ж, в таком виде можно и с его светлостью князем Сараты побеседовать на столь деликатную тему, как…
Как что?
У Дракайны в библиотеке хранились свитки, спасенные ею тысячу лет назад из великого собрания далеко за морем — Дьюла подзабыл, что именно там случилось, не то война, не то пожар, начавшийся по вине нерадивого писца, — и среди них нашлись трактаты по врачеванию, которые он прочитал, упиваясь очередным новым языком, пусть даже мертвым, и поначалу не слишком-то переживая из-за смысла слов и фраз, ведь он уже давно был тем, кто примерил множество имен, а не мальчиком, почти рассыпавшимся на части вместе с прочими обитателями забытого города. Их разделяли жизни, короткие и длинные…
«Значит, — спросил ученик, который позже сделался Дьюлой Мольнаром, граманциашем, — чудовища ни при чем?»
