Флорин опять устремил на граманциаша немигающий взгляд, и на этот раз Дьюла не ошибался: это — гнев. Его светлость, повелитель Сараты, гневается на чужака с черными руками, который сунул нос не в свое дело, едва появившись в замке и даже не успев толком узнать, зачем его сюда вызвали. Несомненно, сила этого гнева означает, что Дьюла сунул нос именно туда, куда следует.
Главное, чтобы его теперь не откусили и не оторвали.
— Ада, что ты рассказала своему… другу?
— То же самое, что и вы мне рассказали при нашей первой встрече, ваша светлость, — ровным голосом ответила она, продолжая смотреть на Дьюлу, приподняв бровь. — Ни слова больше.
— Понятно… — Флорин встал, подошел к окну, провел рукой по коротко стриженной голове. Оказалось, на затылке у него большой и уродливый шрам от удара палицей — несомненно, трофей, привезенный из какого-то похода. — Как далеко на север тебе случалось забраться, граманциаш?
Его тон изменился, но Дьюла каким-то образом почувствовал, что это не было признаком возрастающей враждебности. Скорее, наоборот.
— Однажды я побывал там, где ночь длится две недели, ваша светлость.
Флорин кивнул, словно ждал именно такого ответа.
— Сольвейг, моя вторая супруга, приехала сюда как раз из такого места… С ее отцом я познакомился на юге, я спас ему жизнь. Она выросла в горном замке, почти не видя Солнца, и поначалу была бледной, как лунный свет. Даже ее волосы были почти белыми — не седыми, а такими светлыми, что их подлинный цвет никто не мог определить… После нашей свадьбы она неделями пряталась ото всех, кроме приехавшей с севера служанки и своего законного супруга. Но я чувствовал, что в отношении меня ею движет долг, едва ли способный побороть ужас, который она испытывает перед всем нашим краем и его обитателями. Понадобился целый год, чтобы ее приручить. — Он покачал головой, будто удивляясь собственному терпению. — Потом все постепенно наладилось, она выучила наш язык как следует, стала выходить в город, показываться гостям и даже подружилась с Груей… Я вошел в спальню жены, уже не боясь, что сломаю ее, как цветок, и хочется верить, что ей было так же хорошо, как и мне.
Князь замолчал, глядя в окно, и молчал так долго, что Дьюле пришлось подсказать:
— Она понесла?
— Да, — глухо прозвучало в ответ. — И незадолго до того, как пришла пора рожать, Фыртат и старые боги вновь отвернулись от меня.
Тут князь вновь замолчал и уже не смог продолжить рассказ, так что вместо него тихонько заговорила Ада. Дьюла узнал, что за несколько недель до предполагаемых родов северянка Сольвейг почувствовала себя… странно. У нее так сильно отекли руки и ноги, что она почти ничего не могла делать, но приставленные к княгине бабки-знахарки в один голос твердили, что такое бывает; однако в них поубавилось уверенности, когда ее изящное треугольное личико сделалось круглым, как полная Луна. Через неделю она в разгаре дня пожаловалась, что стало очень темно, — наверное, туча набежала? Когда стало ясно, что туча ни при чем, было много слез и суеты, а после Флорин послал гонцов за лекарями: сперва в город, на следующий день — по всей округе. Разыскали троих, и один — тот, которого выволокли из самой дрянной корчмы в Сарате, — тотчас же заявил, что дело плохо.
«Это демон, — сказал он. — Обычно его называют Самка, хотя у этой твари очень много имен. У меня есть свиток с древним заговором, он точно поможет…»
Но что-то пошло не так: с каждым днем северянке становилось все хуже, она не вставала с постели, полностью ослепла, начала бредить и громко разговаривать на своем непонятном языке с теми, кого в комнате не было, то испуганно умоляя о чем-то, то истерически смеясь, то крича от боли. Язык мужа она забыла, от звуков его голоса начинала плакать, а от прикосновения — биться в конвульсиях. В конце концов глубокой ночью у нее начались схватки, и девять мучительных часов спустя она произвела на свет крайне уродливого и все же вполне живого мальчика.
Ада замолчала, барабаня пальцами по столу. Дьюла начал кое-что понимать.
— Ваша первая жена умерла от родильной горячки, — проговорил он. — Но в ее случае никто не заподозрил вмешательства демона?
Флорин, повернувшись от окна, устремил на него мрачный взгляд.
— Все случилось гораздо быстрее и… не выглядело так жутко. У нее началась сильная лихорадка, она перестала меня узнавать, и никакие средства не помогали. Сутки спустя она просто заснула, чтобы больше не проснуться.
«Мы, люди, такие хрупкие, — подумал граманциаш. — Нам даже особого повода не нужно, чтобы уснуть и не проснуться, — и такое давно никого по-настоящему не удивляет, лишь заставляет скорбеть… по крайней мере, некоторых. Иногда».
— Если я верно понял Аду, третья и четвертая супруги… э-э-э… с ними случилось то же самое, что с Сольвейг? Вы не пытались вновь применить тот заговор против Самки?
— Они скончались, — мертвым голосом произнес князь. — Как и моя дочь и сыновья-близнецы. А заговор мы применяли. Он оказался неполным и, как следствие, бесполезным.
