От того, что не было произнесено вслух, Дьюла сжал кулаки до боли от ногтей, вонзившихся в ладони. Посмотрел на Аду, которая пожала плечами, на самом деле не чувствуя вины за то, что втравила его в столь неприятную историю. Она, похоже, кое о чем не догадывалась…
— Вы держите в башне своего сына. Ребенка Сольвейг. Ему должно быть… лет двенадцать?
— Тринадцать, — сказал Флорин прежним тоном.
— Я хочу попасть внутрь. Мне надо на него посмотреть.
— Он очень болен, всех боится и не умеет говорить.
— О, ваша светлость, для граманциаша это не проблема. Так вы позволите нам туда войти?
— Зачем? — внезапно вмешалась Ада, чье лицо странным образом изменилось. Дьюла почувствовал, что впервые за все утро — а может, и за более долгий срок — ею завладело беспокойство. — Хочешь пролистать его короткую Книгу? Он скорбен разумом и ничего не знает.
— Ты уверена? Ты уже пробовала?
Ада нахмурилась и промолчала, тем самым подтвердив догадку Дьюлы: она не пыталась проникнуть в башню, не встречалась со вторым сыном князя и… судя по всему, не знала, что у хозяина замка есть еще одна тайна.
Флорин наконец-то покинул свой пост у окна, приблизился к Дьюле, и граманциаш, запоздало сообразив, что сидит в присутствии знатного человека, встал. Князь был выше ростом, смотрел сверху вниз, и его глаза пылали, а ноздри раздувались от вновь пробудившегося гнева. В отличие от Ады, он понял, что секрет раскрыт. Дьюла ответил спокойным взглядом, бестрепетно: тот, кто сдал главный экзамен Дракайны, не мог проиграть в подобной игре, даже если ему отчаянно не хотелось в ней участвовать.
Оказалось, что его светлость и сам предпочитал обходить башню стороной, переступая ее порог не чаще раза в год. Каждый день туда наведывались только двое самых верных, старых слуг: молчаливый конюх Давид и ключница Стана с лицом суровым и невыразительным, как каменная стена. Ей-то и препоручили граманциашей, наказав ничего не скрывать. «Да, Стана, совсем ничего».
По пути к запретному обиталищу Дьюла осторожно поинтересовался, как зовут мальчика. Стана ответила не сразу: сперва смерила чужака жгучим взглядом, и увиденное ей явно не понравилось; потом, судя по углубившимся морщинам, ключница вспомнила недавние слова Флорина и с большой неохотой поведала, что господин Сараты — да и все его приближенные — были в таком ужасе от случившегося с северянкой, что совершенно забыли о ритуале имянаречения. Она-то и оказалась тем человеком, который про него вспомнил, когда прошло целых два месяца — гораздо больше дней, чем положено.
— Ну вот, его светлость и говорит: поступай как сочтешь нужным. — Стана рассказывала о событиях тринадцатилетней давности на ходу, опустив голову, прижимая к талии сложенные руки. Ее тихий голос звучал шепеляво из-за отсутствия доброй половины зубов. — У нас в те времена был другой клирик… Он не хотел даже прикасаться к мальчику, все твердил, что демоническому отродью благодать не положена. Я родом из поселка Калфа, до него из Сараты полдня пути… Мы с Давидом туда поехали на повозке и привезли ведунью. Она все и сделала как надо. Ионом его зовут, Ионуцем. Только он на это имя не откликается.
— Это мы проверим, — проговорил Дьюла, обращаясь скорее к самому себе. На возмущенное фырканье Ады он внимания не обратил.
И вот граманциаш вернулся в заросший крапивой двор, куда его совсем недавно привел призрак старой собаки. Если не касаться Книги, здесь все выглядело заурядным, заброшенным. Он спрятал руки под мышки, ссутулился, вспоминая о недавнем испытании. Стана отперла дверь и из вежливости предложила гостям идти первыми, но Дьюла покачал головой, а Ада и вовсе делала вид, что ее тащат на аркане.
На первом этаже башни никто не жил; все вокруг было заставлено сундуками, покрытыми толстым слоем пыли, и она же висела, покачиваясь, в лучах света, которые наискосок падали из окошек под потолком. Комната такого же размера, в которую они попали, поднявшись по узкой лестнице, оказалась совершенно пустой и тоже очень пыльной. Хотя на полу виднелись цепочки следов — их вид встревожил Дьюлу, а Аду заставил с шумом втянуть воздух сквозь стиснутые зубы. Они мало напоминали человеческие, даром что оставившее их существо передвигалось на двух ногах.
И наконец, этажом выше…
— Ионуц, — тихонько позвала Стана, словно позабыв о том, как еще недавно утверждала, что мальчик не знает собственного имени. В ее голосе явственно звучала тоска. — К тебе гости.
