На ожерелье тринадцать подвесок, и двенадцать девушек одна за другой приходят к Кире. Дочери бедняков и богачей, царей и священников, купцов и мудрецов; симпатичные и не очень, доверчивые и мудрые не по годам, плачущие от горя и еще не успевшие забыть бессильный гнев, перенесшие то, о чем она не хочет — не может — вспомнить. Ей хочется обнять их всех, как сестер, но они приближаются по очереди.
Тринадцать подвесок, двенадцать девушек.
Когда последняя уходит, Кира кричит ей вслед:
— Как он выглядел? Этот мужчина, каким он был?
На прекрасном, как Луна, лице появляется мечтательная улыбка.
— Он был красивым, очень красивым…
Она исчезает. Кира растерянно касается тринадцатой подвески — выходит, это ее собственный палец?.. — и натыкается на чью-то руку. Поднимает глаза, и из ее груди вырывается тяжелый, болезненный вздох.
— Моя плоть, моя кость, — говорит женщина средних лет с красивым, но усталым лицом. У нее прямые черные волосы с сединой, зачесанные назад и собранные в хвост; она слегка сутулится от множества дней и ночей, проведенных за ткацким станком. Белое платье не скрывает сухой, костлявой фигуры. — Мы с моим мужем отправились в паломничество в далекие края. Но наша лодка затонула во время шторма, который начался сразу же после отплытия, и никто не выжил. Последним, о чем я думала, прежде чем потерять сознание от черной воды, что вливалась мне в рот, нос и уши, была моя единственная дочь… моя любимая девочка… Даже соленая горечь моря не сравнится с той горечью, что властвует в моей душе с той поры, как мы расстались навсегда…
Она отрывает последнюю кость и летит прочь. Кира бросается следом, кричит: «Постой, подожди! Мама, не бросай меня!» — но призрак не слышит и не оборачивается, его очертания становятся все более нечеткими, и в конце концов, когда Кира из последних сил, протянув руку, пытается схватить мать за локоть, пальцы проходят сквозь него, как сквозь туман… и живая падает лицом вперед в заросли белых цветов, не сумев остановить мертвую.
Да так и лежит, содрогаясь от рыданий.
Через некоторое время кто-то над нею говорит:
—
Кира поднимает голову, потом садится. Ее белое платье на груди испачкалось в грязи и зеленом соке растений, порвалось. Каждое движение дается с таким трудом, словно силы неожиданно покинули тело, утекли, как вода из пробитого бурдюка, из кувшина с трещиной.
Над нею стоит молодая женщина в строгом черном платье без украшений, из плотной ткани, как будто предназначенном для дальних путешествий. Этот наряд вдруг кажется Кире женской версией кафтана Дьюлы, и в целом незнакомка чем-то неуловимо напоминает его, хоть они и… непохожи? Трудно говорить о сходстве или несходстве с тем, кто все время выглядит по-разному или вовсе становится дырой в ткани мироздания. И все-таки между граманциашем и этой женщиной имеется нечто общее. Они как семя и плод, пчела и цветок, корень и лист — дополняют друг друга.
И еще она красивая, очень красивая.
— Кто ты? — спрашивает Кира, болезненно морщась. — Ты же не Катарина? Ты не можешь быть ею…
—
— Кто ты? — повторяет Кира и встает, пошатываясь.
Незнакомка в черном платье смотрит прямо в глаза.
Ее лицо каждый миг становится чуть-чуть другим, эти перемены поначалу кажутся плавными, естественными, будто череда похожих лиц сменяет друг друга, но медленно проступает неприятная, тревожащая деталь: под прекрасной гладкой кожей что-то движется, словно за тонкой завесой ползает неведомое количество змей.
«Ты поглотила Катарину? — могла бы спросить Кира. — Или Катарины никогда не существовало? Она с самого начала была мороком, который ты наслала на Дьюлу-Крапивника… или в чьем облике сама пришла к нему… А может, такая ученица все-таки когда-то жила в твоем подземелье и ты надела ее шкуру, как платье?»
Она могла бы спросить, но молчит: все это теперь не важно.
