Змейские чары полностью

— Ты… ты все подстроил! Ты сам отправил меня к змеям с помощью своих чар! Тот гобелен на стене, он был заколдован тобой! И… все, что случилось со мной, случилось из-за тебя? Все эти девушки погибли из-за тебя? Мои родители…

Она умолкает, чтобы не разрыдаться.

— К гибели твоих родителей, — так же тихо, но твердо говорит Дьюла, — я не имею ни малейшего касательства. То, что произошло с ними, произошло бы в любом случае, даже если бы я так и не узнал твое имя и дорогу в твой дом.

Он встает, делает шаг навстречу и замирает.

— А все остальное… ты не спросила. Я не ответил.

— Для чего ты все это устроил? — Он молчит, и Кира продолжает, сперва продвигаясь наугад, но чувствуя себя на выбранном пути все увереннее. — Ты… устал ждать… ты хотел быстрее вернуться сюда, но в твоей… Книге оставалось слишком много свободного места. Тебе нужен был… подвиг? Нет-нет… — Она хмурит брови. — Ты нуждался в чудовище! В таком могучем и страшном чудовище, что для победы над ним потребовалось бы много, очень много чернил. Ты вспомнил про змеев. И задуманное удалось… с тринадцатой попытки. Теперь ты здесь… — Она поворачивается, смотрит на Дракайну и чувствует, как что-то меняется внутри. Вместо плача рождается смех. — Теперь ты с ней… со своей драгоценной Катариной…

Кира начинает смеяться. С ней такого не случалось ни разу в жизни — о да, были времена, когда она заливисто хохотала над какой-нибудь шуткой подмастерья, улыбалась отцу, хихикала в ответ на деликатные остроты матери. Но этот смех кажется чуждым, кажется заемным; какой-то мощной силой, которая вливается в нее, как в кувшин, и становится все более пугающей с каждым мигом. Когда Кире уже кажется, что она вот-вот растворится в этом смехе полностью, забудет свое имя и прошлое, он покидает ее столь же внезапно, как и пришел.

— Зачем все это? — спрашивает она охрипшим голосом, ни к кому конкретно не обращаясь, и обнимает себя за плечи, внезапно озябнув. — Зачем все это…

Дьюла делает еще шаг вперед, будто ему хочется обнять ее и согреть, а потом резко останавливается. Вереница личин пропадает; как уже бывало не раз, вместо лица возникает клубящаяся  неопределенности. Кира сама не понимает, почему это ее беспокоит, ведь он обманщик, он мерзавец, он обрек ее на то, чему даже нет названия.

Она его ненавидит.

— Ах, как интересно все сложилось, — говорит Дракайна мягким, бархатным голосом. — Я бы хотела увидеть, как ты нарушишь все три зарока, Дьюла… пока еще Дьюла Мольнар, пока еще граманциаш, пока еще человек, а не связка жил, подготовленных для шитья… Похоже, нет смысла ждать: она ни о чем тебя не попросит, ты вызываешь у нее слишком сильное омерзение. Видимо, твоя шкура все-таки не пойдет на переплет, и ты станешь обычной Книгой в моем собрании. Испорченной книгой с наполовину черными страницами, но что уж теперь говорить. В тебе осталось еще толика белизны… совсем немного, на пару строк… я подожду. Все скоро закончится естественным образом, без всяких подвигов. Так уж заведено, что вечны в этом мире только чернила.

Она обращает к Кире свое сокрытое вуалью непостижимое лицо.

— Видишь ли, он всегда был самоуверенным негодником, всегда не слушал меня. До чего забавно было наблюдать за тем, как люди снова и снова попадали впросак, потому что не слушали его, а он из-за этого злился… Ты ведь уже догадалась, каким было последнее условие? Нет? Ах, печально. На самом деле все просто: я привязала то, о чем он меня попросил, к соблюдению двух зароков из трех. Но, если ничего больше не предпринять, одновременно нарушался последний зарок. Два из трех — этого ведь всегда хватало? Ты согласен, мой мальчик?