Трепетный Алик утверждал, что Шибаев чужд романтики и у него толстая шкура. Толстая шкура, заточенная на мордобой, охоту и засады, в отличие от него, Алика, который знает стихов немерено и вообще тонок, деликатен и умеет читать между строк. Каждому свое, подводил черту Алик, вздыхая. Он никогда не дрался, его даже не били в детстве, разве что тычки и подзатыльники походя обламывались, и он втайне восхищался Ши-Боном, который часто ходил с фингалами на разных частях тела. Ты и твой кот, говорил Алик, два сапога пара. Шпана тоже часто ходил с фингалами, только под шерстью не было видно. И ухо у него разорвано, и глаз заплыл, и уличные котята все в папашу. Да, мы ребята такие, отвечал Шибаев, поддразнивая Алика. Нам палец в рот не клади.
– Холодно на улице? – спросила Яна, меняя тему. – Я тут без воздуха совсем увяла. Тетя Галя даже окно не хочет открыть, говорит, я простужусь. Она страшно за меня боится. Ей сказали, что может быть воспаление легких. Я жалею, что рассказала ей про ту машину…
– Я за тебя тоже боюсь. Будешь сидеть под домашним арестом, пока не пройдет полоса невезения. На улице сегодня холодно. С утра был снег и ветер, сейчас тихо. Ты ходишь на лыжах? Пойдем в Еловицу, покажу тебе такие места… Ты даже не подозреваешь, что это все у нас под боком. Сделаем костерок. Мы мальчишками сбивали снег с елок лыжными палками, сыпалось будь здоров! Снегопад! Когда тебя отпустят?
– Говорят, еще неделю. Скорей бы! Пойдем! Я на лыжах не очень, все время падаю.
– Исправим, – пообещал Шибаев. – Ты только поправляйся. Что тебе принести?
Ответить Яна не успела, так как в дверь негромко постучали. На пороге появился адвокат Алик Дрючин собственной персоной. С букетом красных роз и яркой торбой из «Магнолии». При виде Шибаева он замешкался на пороге и слегка смутился.
– Алик! – обрадовалась Яна. – Ой, розы! А мы о вас вспоминали! Заходите!
– Привет! – опомнился Алик. – Кто вспоминал? Вы или Ши-Бон?
– Ши-Бон? Вы называете его Ши-Бон?
– Школьная кликуха, – небрежно сказал Алик, усаживаясь на свободный стул и помещая торбу на полу. – Это вам! – Он протянул Яне цветы.
– Какая прелесть! Спасибо! – Она уткнулась лицом в холодные влажные цветки. – С ума сойти, как пахнут!
– Кстати, Дрючин, капитан Астахов попросил узнать у тебя насчет стихов, – сказал Шибаев.
– Насчет стихов? Капитан Астахов и стихи? – преувеличенно поразился Алик. – Каких стихов?
– Каких, он не помнит, там есть такая строчка: «Зацелую до смерти…» Знакомо?
– «Зацелую до смерти»? – наморщил лоб Алик. – Что-то знакомое! Сейчас, сейчас…
– Там не про смерть, там «Зацелую допьяна, изомну как цвет», – сказала Яна, порозовев.
– Точно! «Зацелую допьяна, изомну как цвет, хмельному от радости пересуду нет»! – Голос у Алика дрогнул, он также вспыхнул и, к изумлению Шибаева, метнул взгляд на Яну. – Это Есенин! Передашь капитану, что это стихи Есенина. Надо же! – Он фыркнул. – Ему всюду смерть мерещится.
– Профессия такая, – буркнул Шибаев и подумал: «Допьяна он зацелует! Ну, погоди, Дрючин!»
– А как вы пересеклись? Это из-за Яны?
– Случайно. Тебе привет, кстати. Астахов так и сказал: «Большой привет адвокату Дрючину!»
– Спасибо! Он что, разводится?
– По-моему, он неженат.
– Иногда внебрачные связи крепче брачных уз, – многозначительно произнес Алик. – И развязаться намного труднее.
Шибаев понял, что адвокат намекает на Жанну, и желание выставить Алика из палаты усилилось. Выставить и от души наподдать. Ситуация определялась вполне дурацкая: неужели соперники?
– А с чего его вдруг на стихи потянуло? – продолжал Алик, не чуя худого.
– Настроение накатило, должно быть.
– Знаете, Яночка, капитан Астахов – самый твердолобый, хитрый и цепкий мент во всем городе, – принялся снисходительно объяснять Алик. – И кличка у него Коля-буль, в честь его любимой собаки Клары. Зверь, а не собака. Они оба… так сказать, с норовом. Все эти оперативники, с позволения сказать, несколько твердолобы… И вдруг – на тебе, любовные стихи! – Он гадко захихикал. – А я тут, Яночка, новое интересное суеверие в интернете нарыл…
И Алик принялся рассказывать о нарытом суеверии. Он раскраснелся и не сводил с девушки взгляда, а в голосе его появились «танцующие» модуляции.
«Твердолобы»? Это кто, интересно, твердолобый? Ну, Дрючин, договоришься ты у меня, обиделся Шибаев. Он представил себе Алика в виде нахального павлина, трясущего хвостом, с выпученными глазами на дурной маленькой головенке, и спросил себя: а не ревность ли это? Мысль была сама по себе абсурдна! Ревновать к Алику… Даже не смешно. Принесла же нелегкая… на помеле, не иначе! Он переводил взгляд с оживленного лица девушки на нахальную рожу размахивающего руками адвоката и мысленно загибал пальцы: раз! Два! Три! Ну, Дрючин, погоди! И настроение у него стремительно сползало вниз…
