— Рэлико… Я хотел всю жизнь беречь тебя, носить на руках, заботиться, а сам… Понимаю, трудно поверить, после того, как я повел себя как последний мерзавец, который самому себе противен… Но я сам не знаю, почему так вышло! Я разозлился, да, но не так!
Растерянная, недоумевающая, раскрасневшаяся Рэлико попыталась заставить его подняться. Коснулась руки, и Рихард с удивлением отдернул свою.
— Холодно… Замерзла? Конечно, замерзла… окно нараспашку, снегу намело! Поговорим в другом месте? — и он, поднявшись, поспешно закрыл окно и забросил крючок в петлю.
— Не стоит. Я… думаю, мне будет лучше теперь уйти, лорд Этар.
Вот теперь вздрогнул, услышав это обращение.
— Я отпущу и не стану удерживать — больше не имею такого права… Но скажи, Рэлико. Тебе было так плохо со мной? Неужели ты ни капли не любила меня?
Похоже, ей предстояло причинить ему новую боль.
— Я никогда не знала, что такое любовь, — тихо произнесла Рэлико, потупившись. — Перед глазами у меня всегда были лишь книги да пример родителей. Но теперь подруга выходит замуж по любви, и я поняла… Мне не было плохо, напротив, я искренне привязалась к вам, с вами мне всегда было интересно и приятно общаться. Но я поняла, что жена должна иначе любить мужа. Вы же для меня стали очень хорошим и дорогим другом… Простите, я снова причиняю вам боль.
Но на сей раз вспышки ярости, которой подсознательно опасалась Рэлико, не было.
Мелькнула кривая улыбка.
— В таком случае, наверное, действительно лучше узнать об этом сейчас, хотя мне до сих пор сложно поверить… Я словно угодил в худший ночной кошмар наяву. Ты… — он помедлил. — Ты навсегда уезжаешь?
Лгать Рэлико не стала.
— Не знаю… не думаю. Я не училась на жрицу и пока еду лишь в паломничество по святым местам. Но я бы хотела стать жрицей. Если не передумаю и если мне не откажут — возможно, изберу этот путь. Но я думаю, что еще вернусь домой — надеюсь, с очищенной душой и успокоившимся сердцем.
— Ты стала мучительно честной, Рэлико, — сдавленно произнес Рихард. Тяжело вздохнул. И нехотя произнес: — Возможно, ты и впрямь нашла свой путь, как веришь сама.
Он протянул ей руку. Поколебавшись, девушка вложила холодные пальцы в широкую ладонь, и их осторожно, но крепко сжали сначала одной рукой, затем двумя.
На сей раз ее прикосновение не причинило ни боли, ни неудобства.
— Я действительно любил и люблю тебя — как умею, Рэлико. Моя любовь не жертвенна и не возвышенна, прости. Прошу, не возражай только, дай договорить… Напиши мне в дороге. Хоть одно письмо. Матушка наверняка будет настаивать на том, чтобы устроить очередные смотрины… Но я буду ждать весточки от тебя — возможно, дождусь и тебя саму, и тогда что-то изменится. Быть может, я лишь тешу себя иллюзией, но я не хочу уступать тебя какому-то снежному богу!
Против воли слезы на глаза навернулись.
— Я помню, как увидела тебя, с отмороженной ногой, в заснеженном парке, — медленно произнесла она. — Твоя нога на глазах покрывалась инеем, я даже не думала, что холод может так… наглядно овладевать человеком. Я не знала сама, каким образом тогда убрала его, прежде чем помчаться за помощью. Но теперь я думаю, что это, видимо, и был знак благоволения снежного бога. Выходит, через меня он спас жизнь и тебе. Он не человек, а бог, он над нами, на недосягаемой высоте. О соперничестве здесь не может быть речи.
Он расслышал нотки горечи в этих словах, но комментировать не стал. Уже было сказано достаточно — и даже слишком много.
— Тебя же я прошу лишь об одном теперь, — прибавила Рэлико. — Простить меня и не вспоминать с гневом, если сможешь. Последнее, чего я хотела — это причинить тебе боль.
Он узнал в этих словах собственные и рассердиться просто не смог. Накатила муторная тяжесть, сдавливающая горло, вызывающая жжение в гортани.
— Если ты простишь меня.
Рэлико кивнула. Затем медленно отстранилась, сняла с пальца красивое кольцо с фиолетовым кристаллом и положила его на полку над камином, в котором угасал огонь. Двинулась было прочь, но в дверях вновь замерла, услышав хриплое:
— Я дождусь твоего возвращения, Рэлико. Между нами есть связь: я зову ее любовью, ты — дружбой, но как ни назови, она не исчезнет. Может, ты права, и это путешествие что-то изменит… Я дождусь — какой бы ты ни вернулась, к каким бы выводам ни пришла в своей этой поездке, которую я не могу не считать глупой. Быть может, нам суждено будет остаться лишь друзьями, пусть так… Но до тех пор — я не желаю тебя видеть. — И тихо прибавил: — Иначе будет слишком тяжело отпустить.
От этих его слов слезы все-таки навернулись на глаза.
Рэлико снова кивнула и вышла, позволив себе заплакать только в коридоре, зато уж там слезы полились от души. Из захваченной стужей комнаты донесся глухой удар и сдавленное рыдание, от которого сердцу стало больно.
В десять раз тяжелее, чем объяснение с родителями! Прав был папенька!
