В портовых кабачках, угощая пивом нового знакомого, Левашов прислушивался к тому своеобразному жаргону, на котором говорит, общаясь друг с другом, разноплеменная морская братия, присматривался к ней. Кочегар недолго был его водителем.
— Алло, шкипер! Вам не нужен матрос?
— Хороший матрос никогда не лишний!.. Если рекомендации в порядке…
— О’кей, сэр! Я бегу за сундучком…
— О’кей…
И кочегар навсегда исчез.
Впрочем, навсегда ли?
Расставшись с кочегаром, Заврагин вдруг остро почувствовал одиночество и даже перестал понимать окружающее. Хотя кочегар и редко вдавался в подробные объяснения, слово, им брошенное невзначай, как бы освещало темноту. Теперь без этих спасительных слов все казалось погруженным во мрак: корабли, матросы, рейсы, загадочные шкипера, вербовщики, предлагающие выпивку, от которой он неизменно отказывался, догадываясь, что тут что-то не так… Иначе зачем бы мордастому, лоснящемуся типу дружески хлопать его по плечу, покупать для него джин?..
Давно уже ему хотелось повидать Кропоткина, хотя он и чувствовал внутреннюю неловкость при мысли о том, что он придет к великому человеку отнимать его время единственно ради своего эгоистического желания поглядеть, услышать… Если бы у него были сомнения или возникли бы какие-то новые мысли… А прийти так, здорово живешь, представиться… И что? Стрехин рассказывал ему со смехом, как докучают Плеханову русские паломники от марксизма: «Придут, знаете, и сидят моргают. Ну в точности как старухи богомолки к старцу какому-нибудь на поклон! Посидят, посидят, потом бух в ноги и пошла довольная: «Удостоилась, батюшки, удостоилась!» Ха-ха-ха! Нет у нас, голубчик, к сожалению, нет у интеллигенции уважения к чужому времени! Хотя бы по делу! А то ведь сидит и думает: что бы такое умное сказать? А скажет глупость… И ведь прорываются, как дочки ни оберегают, прорываются к нему… Потом жалуются: высокомерен, мол! Вполне понимаю: будешь высокомерным… Занят человек, напряженно думает, а к нему лезут с визитками! Нет, я Плеханова не осуждаю ни за резкость, ни за холодность! Наши доведут! Ей-богу!»
В один из теплых ясных дней Володя все же не выдержал и поехал в Брайтон, где жил Кропоткин, рассчитывая хотя бы издали, не навязываясь с знакомством и разговорами, его повидать. Выходит же он из дому, погулять хотя бы…
По странному совпадению, которые постоянно случаются, рождая поводы для всякого рода суеверий, Володя подошел к дому Кропоткина как раз в ту минуту, когда из него только что вышел Проклов. Эта неожиданная встреча в далекой Англии двух людей, расставшихся год назад на волжском пустынном берегу и никак не ожидавших такой встречи, поразила и ошарашила обоих.
Проклова она даже насторожила. Два месяца назад ему передали, что Володя Заврагин был арестован в Тосне. И Проклов подумал, что перед ним — провокатор, может быть специально посланный для его, Проклова, уловления.
— Здравствуйте, товарищ Проклов! — сказал «провокатор».
— Здорово, здорово! — медленно проговорил Проклов. — Тебя каким, брат, ветром сюда занесло, в Англию?
— Бежал, — ответил тот. — Бежал из тюрьмы, бежал из Питера, бежал из России, бежал из Женевы…
— Что-то долго бежишь, куманек!
— Теперь уже не бегу.
— Да-а, прибежал… Добежал! — Проклов посмотрел на него и усмехнулся. — Ты к Петру Алексеевичу? Не угадал ты, куманек, болен он. Лежит. Не примет.
— А… Ну ничего, ладно…
— Да что поделаешь! — Проклов пристально глядел на собеседника: в Париж бы его, Бурцеву показать, тот бы сразу определил, провокатор или нет. Безопаснее все же считать провокатором? Или поговорить сначала?
— Зайдем в скверик, присядем… — предложил Проклов. — Как это тебе повезло так? Поделись, брат Володя, опытом. Может, пригодится…
Рассказ Володи не развеял подозрения. Особенно сомнительным Проклову казалось то, что рассказывает он без запинки, свободно и как будто даже заученно. И еще смущало то, что, говоря с ним, Володя держится без прежней стеснительности, как равный с равным. Как муж, не как мальчик, которого он знал и помнил, считая погибшим.
Проклов спросил:
— Что же ты делать намерен?
Володя, со своей стороны, тоже внимательно приглядывался к Проклову, проверяя прежнее свое впечатление о нем. Ни в фигуре, ни в круглой шляпе его, ни в черном пасторском сюртуке — ничего не оставалось от прежнего героического облика бесстрашного воина, спрыгнувшего с лодки и ушедшего в осенний туман…
Но как ни резко противоречило нынешнее его ощущение прежним впечатлениям, оставленным в его душе прошлыми встречами, эти прошлые впечатления были еще настолько сильны, что Володя невольно испытывал стыд и мысленно обвинял себя за то, что чувство его изменилось. Он даже делал усилие вернуть себе прежнее восторженно-почтительное отношение.
Проклов выслушал его, не перебивая. Решение Володи идти в море, если только оно не было маскировкой, никак не вязалось с образом провокатора.
