Такую записочку без объяснения Мартов передал ему на следующее утро в президиуме. Но Ленину и не надо было объяснять, что бы это значило. Президиум начинал формировать будущие руководящие органы партии, и Мартов любезно запрашивал, в котором из них: в Центральном Комитете или в Центральном органе, то есть газете, предпочитает он работать. Ленин, не задумываясь, написал: «Ц. О.» — и отослал записку обратно. Мартов глянул, поморщился и передал бумажку Плеханову.
Георгий Валентинович задумался, покусывая ус. Причины выбрать именно это, несомненно, были, и серьезные.
Центральный Комитет складывался на съезде в таком составе, что Ленин и не стремился входить в состав его. Голоса в нем разделятся пополам, с некоторым перевесом в сторону меньшевиков. (Центр по большинству принципиальных вопросов склоняется то в одну, то в другую сторону, но тяготеет к «мекам».) Следовательно, работа сведется к бесконечным дискуссиям и принятиям половинчатых, «компромиссных» решений. Наверху поэтому будет вязкий застой — толчение воды в ступе. Серьезного влияния на революционные массы э т о т ЦК оказывать не будет. Массами будет руководить газета. Именно боевая пролетарская газета станет в нынешних условиях вождем и наставником партии пролетариата. Именно она будет направлять и указывать путь рабочему классу.
Ленин, не задумываясь, выбрал газету.
Мартов и Плеханов совершенно отчетливо поняли, почему он так поступил.
Но без Ленина ЦК терял половину авторитета в партии. А дать Ленину кроме ведущего положения в Ц. О. еще и решающий голос в Центральном Комитете значило безоговорочно признать руководящее положение большевиков. На это они пойти не могли. Поэтому, помедлив, Плеханов к размашистому ленинскому «Ц. О.» приписал своим четким, разборчивым почерком: «и кандидат в члены ЦК». И вернул записочку Мартову.
Мартов прочел и радостно закивал, соглашаясь. Совещательный голос делает Ленина причастным ко всем решениям ЦК, а решать все же будет не он…
В пересчете на английские деньги у Володи было теперь в кармане около двадцати фунтов стерлингов. Этого должно было хватить надолго. Ильян посоветовал устроиться в Ист-Энде, где бедняки сдают комнаты беднякам и можно снять угол с койкой за шиллинг-полтора в неделю, обедать же в съестной лавке за несколько пенсов.
В этом гигантском людском муравейнике каждому была предоставлена возможность жить по средствам.
Проходя по Уайтчепелю, Володя увидел длинную очередь одетых в отрепья людей с котелками и пустыми консервными банками. Молодые люди в форме Армии спасения бдительно следили за тем, чтобы получившие порцию бесплатного супа шли бы затем прямо в церковь. Так что суп получался как бы не совсем даром. Последнее противоречило бы мировому порядку. За все следовало платить. Деньгами, вещами, работой, слушаньем проповедей…
Узкие, грязные улицы, кое-где даже с канавами открытой канализации, распространявшей зловоние, заполняла толпа плохо одетых, низкорослых, изможденных людей. Оборванные дети рылись в мусорных ящиках, у других ящиков стояли сгорбленные женские фигуры или старики. На грязных подстилках прямо на тротуаре был разложен всякий хлам, выставленный на продажу, как и в Москве на Сухаревке. Так же, как и в Москве, оборванные покупательницы рылись в грязном тряпье и торговались из-за грошей. Возле пивнушек разыгрывались пьяные ссоры. Девушки с лицами столь же поношенными, как и их одежды, окликали Володю, предлагая тот единственный товар, которым они располагали для продажи, по-видимому считая его матросом, сошедшим на берег в поисках недорогих удовольствий. Толпы нищих ребятишек, узнав иностранца, вязались к нему, наперебой выпрашивая монету.
«Хиг стреет», — по-своему прочитал Володя на углу длинной улицы, сразу напомнившей ему Варшаву, где он провел несколько дней. Здесь сплошь тянулись еврейские лавчонки, а большинство толпы составляли бородатые евреи в низких широких шляпах и длиннополых одеждах. Володя рискнул заговорить с ними по-немецки, с трудом вспоминал слова. Его сразу же окружили, отвечая на идиш, который он не мог понять, с досадой угадывая лишь отдельные слова, похожие на немецкие.
Этот бестолковый и суетливый разговор продолжался несколько минут. Худой высокий еврей в круглых очках, все время присматривавшийся к пиджаку и башмакам Володи, спросил вдруг, перебивая:
— Рэши? Рюсс! Руссен?
— Уи! Я! Я! Русс! Русский! — обрадовался тот.
