Ирина продолжала насмешливо и поучающе:
— Духовная близость — это, знаешь ли, когда утопающий жаждет вдохнуть воздуха! А у тебя это просто желание понюхать… Ну чем уж он так тебе близок необходимо? Умен, обходителен, ласков? Это все социальные свойства, а не психические! Отчего в песне купчиха с разбойничком путается? За что она его полюбила? За силу, что ли? За плоть чрезмерную? Не-ет, дружочек! Плоть — это для анекдотиков. Песню не сложат из-за этого… За удаль, за дерзость, за отвагу. Вот это и есть душа! А образование, привычки к изящным словам и поступкам — это интеллект. Вроде платья. Есть деньги — купила, носи! Вот если б у него хватило решимости банк ограбить и удрать вместе с тобой в Америку! Это я понимаю: сильная, смелая душа! С таким бы я тоже, может быть, рискнула! Но таких нам с тобой не встретить!
Соня тоже вдруг успокоилась. Как и в спорах ее с отцом, у нее родилась уверенность, что она будет стоять на своем и отстоит, что бы ей там ни говорили.
— Знаю, ты права. Наверное права. Я даже уверена в этом, — торопливо сказала она. — Но я не могу так. Просто не могу, вот и все! Ты советуешь прислушаться к голосу разума. Но у меня нет свободы. Дело не в том, что он мне нужен, а в том, что я ему нужна! Потому я несвободна!
— Жаль! — вздохнула Ирина Александровна. — Ну да спрос на вороту не виснет! Может, еще передумаешь!.. Сколько ты получишь за книжку в своем «Скорпионе»?
— Кажется, сто рублей…
— «Кажется»! — Она засмеялась.
Денежные дела Карагацци складывались следующим образом. После ликвидации дел по изданию злополучной «Гекаты» (той самой, с узеньким серебристым серпом и страшными рожами, лезущими из темно-синего мрака) у него осталось двадцать пять тысяч, которые он, поддавшись собственному отчаянию и отчаянному семейному нажиму, вложил в пятипроцентные консоли Волжско-Камского банка, одним из акционеров которого был распроклятый шурин его Анатолий Васильевич. Таким образом, ни продать эти бумаги, ни заложить без ведома семьи он был не в состоянии. К деньгам жены он тоже прикоснуться не мог. Поляков платил ему двести пятьдесят рублей в месяц. Большая часть жалованья уходила на содержание семьи. У тестя Василия Игнатьевича были огромные деньги, но не пойдешь же просить у тестя денег на любовницу!
Карагацци был убежден, что несчастен в семейной жизни, как думает любой муж, живущий с давно нелюбимой и к тому же ревнивой супругой. Из глупенькой, румяной пансионерки она на его глазах превратилась в еще более глупую, раздражительную толстушку, оскорбляющую своим видом и поведением его тонкий эстетический вкус. Он стеснялся ее багрового лица, ее глупых речей в гостях, ее постоянной беременности, которую сам же поощрял, так как она давала ему свободу для интрижек, которыми он хоть как-то скрашивал свое горестное житье. Об интрижках жена узнавала, конечно, хватала детей, бежала с ними топиться. Он догонял, винился, умолял, ползал в ногах. Круг замыкался, все повторялось сызнова… Конченый человек! Встретясь с Сонечкой, он в первый раз за все время понял, что безрадостной и безнадежной жизни этой может быть положен конец. Конечно, не развод! Василий Игнатьевич со своими связями и средствами мгновенно бы его укоротил, решись он на это. Мысль, пришедшая в голову, заключалась в том, чтобы, не оставляя семьи, создать себе своего рода поэтический приют, убежище от безмерной пошлости своего бытия, а попросту говоря, следуя примеру одного из библейских патриархов, наряду с постылой женой взять себе жену любимую. Взять не так, как он брал себе до сих пор женщин в молниеносные утешницы, а так, чтобы она вошла в его жизнь королевой. Чтобы само сближение их осталось в памяти как момент красивый и торжественный. Осыпать ее, так сказать, лепестками роз и ввести в чертог по цветам. Непременно в чертог! Хотя бы в уютную, теплую квартирку из трех комнат, нанятую за восемьсот рублей в год. Где-нибудь в переулке на Сретенке… Итого: восемьсот плюс две тысячи содержание плюс двести рублей на лепестки и цветы… Три тысячи нужны позарез! Три тысячи сразу! Иначе не обернешься! Крылышки Купидона беспомощно свисали в отчаянии…
Можно было бы попросить Полякова поручиться за него перед каким-нибудь банком. Выплачивать четыре, даже пять процентов ежегодно было не столь уже обременительно. Но увеличивать свою зависимость от хозяина «Скорпиона» не хотелось… Да и к тому же Поляков бывал иногда у Василия Игнатьевича на журфиксах. Мог сболтнуть спьяну, а за этим последовало бы расследование и т. д. Поэтому Карагацци, разменяв последний червонец в цветочном магазине на Арбате, с этой самою просьбой отправился к Благонравову.
Благонравовых он застал в самом крайнем волнении. Антонина Николаевна расхаживала по комнате с папиросой. Дым стелился за ней, как за броненосцем, идущим в морскую атаку. Александр Алексеевич сидел в кресле, зажав щеки ладонями. Между пальцами его тоже торчала папироска, но потухшая. При входе Карагацци он встал, протянул руку, взял со стола спички, прикурил.
