— Его же на это вызывали! Провоцировали! Нет, я Пуришкевича не защищаю! Избави боже! Но кто давал ему основания скандалить? А это «Выборгское воззвание»! Как можно? Вот мы с тобой коренные русские люди, мы верим в русский народ, в его великое будущее, мы хотим ему блага, а нашей стране — величия!.. Это живет в нашей крови, это выше всех политических, социальных и прочих веяний. И вдруг мы видим, что выразителями этих истинно русских, истинно патриотических чувств наших оказываются крайне правые! Пуришкевич хулиган и задира, но меня волнует то, что он утверждает! А Милюков и Родичев… Свобода! Кто же против свободы? Но я знаю, что ежели дать свободу всем, то наши православные начнут резать друг дружку! На каждой улице будет свой Стенька Разин! Только позволь!
— Гм…
— Ты не согласен?
— Я? Да как тебе сказать… Чуточку бы свободы не мешало…
— И я, и я так думал! Я в своем журнале печатал дерзкие вещи! Меня же и закрыли поэтому!
— Твой журнал разве закрыли? — удивился Благонравов.
— Да так прижали, что вынужден был прекратить печатать… — пробормотал Карагацци, отводя глаза. — Ну и публика, конечно, не поддержала… Но это только подтверждает мою мысль, что не созрели мы еще для демократии. Пойди я на поводу публики, я бы, конечно, благоденствовал, но какой ценой! Еще Пушкин сказал черни: «Подите прочь! Какое дело поэту мирному до вас!» А чернь не изменилась. Она та же, что и при Пушкине. И когда разные политические шуты, кривляясь, возбуждают в черни самые гадкие, темные чувства, я не могу этому сочувствовать, прости меня! Я думаю: куда мы придем? Что с нами станет через десять — пятнадцать лет?
— Ну, я-то по роду занятий принужден считаться с мнением публики. Кормлюсь ее подаянием. Не угожу — пропал!.. — сказал Благонравов.
— Ну да, ну да! — быстро согласился Карагацци. — Да кинематограф, собственно, еще и нельзя искусством назвать! Это так — цирк, балаган, развлечение для ярмарочной толпы! Какое тут искусство может быть? Какие принципы? Зрелище для бедных.
— Позволь возразить: но ведь и оно может нести в толпу добрые чувства, проповедовать истину…
— Может, может, может! — возбуждаясь, закричал Карагацци. — Ах ты, господи! А лубок, икона? Разве они не несут? Но это не искусство! Поднимайте, возвышайте балаган, лубок, синема! Поднимайте их к искусству, но не снижайте искусство до их уровня! Вот о чем речь! Поднимайте русскую чернь до уровня государственности, но не снижайте российскую государственность до уровня русской кабацкой черни!
Оба они говорили оживленно и вместе с тем настороженно, отлично понимая, что разговор этот лишь прелюдия к тому главному разговору, который сейчас должен состояться, ради которого и пожаловал к Благонравову неожиданный гость. Карагацци искоса жалобно поглядывал на Благонравова, как бы упрашивая его мысленно: «Ради бога, но продолжай эту бессмысленную болтовню, дай мне остановиться, не это сейчас меня мучает, я не за этим к тебе пришел!»
«Да зачем же ты, собственно, пожаловал, братец мой?» — спрашивал ответно взгляд Благонравова. Он смутно подозревал, что тот пришел не иначе как денег просить. И все же надеялся, что не денег. Уж очень не хотелось отказывать. Но если будет просить на какой-нибудь новый журнал, как же не отказать? Ведь опять прогорит в два счета. Не коммерческий же человек!
Наступило молчание. Оба ощутили от него некоторую неловкость.
Карагацци вздохнул:
— Александр Алексеевич!..
Он не собирался объяснять, на что ему деньги потребны. Думал сказать только, что вот, дескать, три тысячи необходимы позарез! К родственникам обращаться не могу. Прошу тебя: поручись за меня перед банком. И, вероятно, за этим воспоследовал бы вежливый и любезный, но решительный отказ.
Но вышло все иначе. Едва он начал рассказывать Благонравову о цели своего визита, как его вдруг прорвало, понесло, без всякого понуждения со стороны взял человек да и выплеснулся со всей окровенностью, с волнением, с беготней между шкафами, с хватаньем себя за голову, с горькими и радостными слезами. И этой своей откровенностью он Благонравова задел за живое. Тот взволновался, не зная, кем считать его — дураком или героем, жертвой или счастливчиком. Ведь какой мерой мерить — так и эдак подходит.
Но вместе с тем в этих отчаянных колебаниях, в этой беготне, в этом стремлении удержаться между двух стульев Благонравов уловил нечто, ему до боли в сердце знакомое. Он, как в зеркале, увидел свое собственное смятение и, поняв это, твердо сказал себе: баста! Надо решать. Надо решать окончательно! И решил!..
— Послушай, Виктор Аполлонович, — сказал он, наливая воды разволновавшемуся Карагацци. — Но как же ты дальше-то думаешь? Ну, профукаешь ты свои семь или сколько там тысяч… А дальше-то как?
— Ах, дальше, дальше! Об этом еще будет время подумать!
