Понимая, что без разбега не прыгнешь, Яша всякий раз начинал издали, но по неопытности забирал так далеко, что все силы уходили на разбег, на прыжок и не оставалось. Прыгнуть же ему очень хотелось, так прыгнуть ввысь и вдаль, чтобы все газетные кузнечики оглянулись разом на нового прыгуна! Яша не понимал еще, что могучую силу подъемную может дать только новая мысль. И в голову не приходило, что с мысли надо начинать. Казалось, что стоит написать красноречиво и много, как мысль сама собой явится и послушно уляжется куда надо. Сколько школьных и гимназических сочинений пишется в мире согласно этому заблуждению!
Впрочем, удалось ему, отметим одобрительно, найти оригинальный прием для разбега. Начал он с петуха, пробуждающего своим криком вязкую вековую дремоту русской деревенской и провинциальной жизни. От этого горлодера изящно перешел к петуху галльскому, чье изображение служит фирменной маркой компании «Патэ» и в этом качестве тоже является как бы провозвестником новейших времен человечества, эры сближения далеких земель, раскрытия обычаев и тайн чуждой жизни. Но дальше этого общего рассуждения шли туго. Казалось бы, если умеешь думать, трудно ли свои мысли изложить на бумаге? Ан нет! Не тут-то было! И слова, и фразы, которые в уме были так прекрасны, при перенесении на бумагу корежились, расплывались, лопались, портились, как водяные существа, вытащенные из их стихии. В уме гремело и сверкало, а на бумаге выходили примитив да заумь. Ни черти, ни девичьи профили, которые он, подражая Пушкину, рисовал на полях, ему не помогали. Изведя лист, он отбрасывал его, начинал на новом, и так повторялось много раз. Под столом, кроватью, стульями — всюду валялись исписанные листки, монотонно начинающиеся фразой о петухе:
«Крик этой голенастой, горластой, драчливой птицы с царственной короной гребня на голове и рыцарскими шпорами на горделиво выступающих ногах знаменует собою рассвет; слабеют тяжкие узы тьмы, осыпаются ночные страхи, удирает и прячется в лесные чащобы и болотные пучины нечистая сила…»
Неужели и всем писателям сочинительство достается такой ценой? Корпеть целый день над бумагой, выдумывать фразы, вязать узором слова? Перечисляя изобретения и открытия, меняющие суть политики страны, отношений между народами и самого человеческого обихода, он писал следующее:
«Синема кажется просто забавной игрой, новым видом развлечения, цирковым аттракционом, перенесенным на плоскую поверхность экрана, игрой света и тени, гаснущей вместе со светом. Но если Пушкин позволил себе сравнить изобретение книгопечатания с артиллерией, перевернувшей военное искусство и разрушившей устойчивые отношения средневековья, то изобретение синема представляется даже более крупным и значительным историческим событием… Немое — оно говорит громче и отчетливее всех других видов искусства и сразу на всех языках человечества. Оно пользуется речью скупо, сводя ее к простой передаче необходимого смысла, но как щедр, как богат и многообразен язык изображения, жеста, мимики, выражения глаз и губ! Синема не учит нас, не проповедует, не доказывает. Оно заставляет нас любить и ненавидеть. Делает нас добрыми, не убеждая и не спрашивая, хотим ли мы того…»
Но на этом и остановились рассуждения. Дальше не пошло, хотя и мерцала где-то в воображении смутная идея, что силы ожившей фотографии непременно окажут свое влияние на все устойчивые формы литературы, поэзии, музыки, перевернут и преобразят театр и цирк. Верное и глубокое для того времени рассуждение требовало доказательств и логических построений, а гоняться за ними ему было просто лень.
