— Видишь ли, Кася, полагаю, лучше мне все же перебраться в номера. Мне это будет как-то спокойнее, то есть я хотел сказать, это будет достойнее, понимаешь?
— Обиделся?
— Нет. Просто понял, что ты права…
— А-ах… — зевнула она и махнула рукой. — Ну иди!
Извозчик, которого Крылов попросил отвезти его с поклажей в какие-нибудь номера подешевле, но приличные, долго размышлял, прикидывая, куда бы. Потом предложил:
— Нешто в «Константинополь»? Там, бывает, чиновники останавливаются.
— Валяй! Сколько сдерешь?
— Сдеру-то? Да надоть полтинничек!
— Еще чего! Четвертак!
— Обижаете… Мене чем за сорок не повезу…
— Ну тридцать пять!.. Гони!..
— Н-но!
И сразу стало легко на душе. Будто выбрался из лесу на дорогу. Пусть незнакомую, но хоть влево, хоть вправо ступай — куда-то доберешься.
Карточку Благонравова Василий Михайлович так и не отыскал — провалилась! Потому решил свернуть куда поближе к Дранкову. Объявление об открытии им предприятия по производству «живой фотографии» он уже видел в газетах.
В тряской пролетке на пути к даче Столыпина Василий Михайлович не переставал удивляться превратностям судьбы. Еще на прошлой неделе в душе царила глухая безнадежность, в уме рождались якобинские замыслы, слагались наглые противоправительственные речи, а ныне, подставляя лицо горячему пыльному ветру, с радостным волнением думает о том, что через несколько минут удостоится видеть перед собой всемогущего диктатора, вождя Белой рати, некоронованного повелителя империи, всемирно признаваемого первым ее лицом. Охраняемого, проклинаемого, ненавидимого, обожаемого.
Ночью вчера, рассказывая Чаровой (совсем порвать с нею сил недостало) о своей удаче, он не удержался, прихвастнул малость в свою пользу. На самом деле не Дранков сразу же за него схватился, а сам он ловким и приятельским обращением мягко взял Дранкова за глотку, наговорил ему с три короба, двухчасовое свое пребывание на фабрике Патэ изобразил в виде двухмесячного каждодневного торчания на съемках, представил дело таким образом, что он едва ли не единственный в России специалист по производству кинолент.
Дранков тоже предполагал, что начинать дело надо с коренной русской темы, с какой-нибудь исторической параллели нынешней смутной и мятежной эпохе. Но Стенька Разин ему как-то не пришел в голову. По близости своей к власть имущим он больше подумывал о параллели Столыпину, остановясь на злополучном «Борисе Годунове», где, как известно, царь, своей волей пришедший на царство, сталкивался с призраком наследственной царской власти. Ум проницательный мог уловить в этом некую аллегорию, ум грубый и неотесанный удовлетворял бы свою жажду сказки в русском стиле, ум либеральный видел бы протест против злодеяний… Но, с другой стороны, «Стенька Разин», поэтически озаглавленный Крыловым «Понизовая вольница», имел в этом смысле куда больше шансов на успех… «Самая поэтическая фигура русской истории», как называл его Пушкин!
Сразу же по прочтении Дранков решил купить этот сценариус. Прикинув на глазок, что в нем будет строчек двести, он предложил Крылову за него пятьдесят рублей.
— Плачу вам, как, слышал, в «Ниве» платят Потапенко. По двадцать пять копеек за строчку! — хвастанул он. — Пишите расписочку, а я ваше сочинение спрячу в стол до поры!..
— Воля ваша-с, Александр Осипович… — развел руками предовольный Крылов: пятьдесят рублей как на дороге нашел! — Гонорар в денежном отношении меня вполне удовлетворяет. Однако я ведь рассчитывал на кое-что иное…
Луч солнца, прорвавшийся сквозь облака, ослепительно засиял, отразясь в начищенной латунной вывеске, приставленной пока что к стене у двери:
Крылов звонко чихнул.
— Будьте здоровы!..
— Спасибо, Александр Осипович… Итак, я, собственно, не ради денег пришел. Конечно, деньги лишними тоже не бывают. Деньги есть деньги, но-о… Сценариус мой — лишь визитная карточка в данном случае. Пришел же я затем, чтобы предложить вам себя. Глубочайше убежден, Александр Осипыч, что я вам крайне необходим!
— Гм… — Дранков с любопытством поглядел на него: ус лихой, вид драчливый, взгляд отважный; пьет, наверное, собака. — А что, собственно, вы имели в виду, предлагая столь приятным образом свое сотрудничество?
— Да все, что угодно! Помните, как у Пушкина сказано: я — русский человек, стало быть, ко всякому делу гожусь.
«Где же это сказано у Пушкина? — подумал Дранков. — Не помню что-то. Надо будет поглядеть…»
— Когда я вам сказал «до поры», господин Крылов, то имел в виду время довольно неопределенное… — все приглядываясь к собеседнику, мямлил Дранков. — От постановки игровых лент я покамест намерен воздержаться. Этой весной попробовал было снять «Бориса Годунова» — обжегся… И, убедясь, что это не столь простая затея, временно хочу наверстать убытки за счет лент хроникального характера. Так что не знаю, как и воспользоваться вашей любезностью…
