У Акмарал всё наоборот, она не верит в успех мужа, зато уверена в обратном. Формула-установка «Деньги Бауржан не умеет зарабатывать» и определяет результат трудов мужа. Установка родилась в первые же дни совместной жизни, когда юная девочка из богатого дома знакомилась с неказистым бытом семьи избранника. Потом установка закрепилась подтверждениями из жизни. А теперь и сам Бауржан согласился с этой установкой, потому и пьёт, убегая от себя, не сумевшего любимую и доверившуюся ему женщину достойно обеспечить.
Так, не сознавая силы своего влияния, женщины и обрезают крылья любимым. Как ей сказать об этом? Нужно ли ей это знание? А если сказанное она примет, как обвинение? А если и примет правильно, то неизбежное чувство вины может погубить и то маленькое счастье, которое у них ещё сохранилось».
– Акмарал, позвольте дать вам совет.
Собираясь уже уходить, она застыла с тарелками в руках, вначале удивлённо, потом тревожно всматриваясь в меня.
– Замените фразу «Бауржан не умеет зарабатывать деньги» на другую, скажем, «Мой Бауржан достойно обеспечивает семью». Ну, или сами придумайте фразу, главное, чтобы смысл фразы утверждал тот результат, какой вы хотите получить. Замените не только на языке, – я показала пальцем на свой рот, – но и в мыслях, – и я постучала себя по виску.
– Так он же мало…
Я покачала головой и приложила палец к губам, жестом запрещая ей продолжать начатую фразу.
– Женщина должна верить в своего мужчину. Кто в Бауржана будет верить и поддерживать его, если не вы?
– Никто. У него, кроме меня, никого нет. – Акмарал поставила тарелки на стол и нахмурилась, задумчиво разглаживая ладонями складку на скатерти. – Мы когда вместе жить стали, я ничего не умела – ни кушать готовить, ни стирать, даже посуду мыть не умела. Бауржан мне всегда говорил: «Научишься. Ты умная. Скоро готовить будешь так, что мне все мужчины завидовать будут. Жена – первая красавица, так ещё и кушать готовит лучше всех!» Никогда не ругал, когда у меня не получалось. – Она тяжело вздохнула и спросила: – Думаете, у меня получится?
Я улыбнулась.
– Ну уж, если вы научились готовить лучше всех, то научиться верить в успех любимого мужчины обязательно получится!
Она покраснела и засмеялась.
– Ой, ну скажете тоже, «готовить лучше всех»! – Махнула на меня рукой. Милые ямочки вновь заиграли на её щеках, и она поблагодарила: – Спасибо вам.
Она ушла, а я поднялась на мансарду. Сергей расположился на диване, окружив себя гаджетами.
– Не помешаю? – спросила я и подошла не к нему, а к большому панорамному окну.
Открывающийся вид поразил визуальной иллюзией. Огромные горы заполняли собой пространство и были так близко, что, казалось, протяни руку и дотронешься до тёмной, колкой щётки ельника на склонах. Но стоило опустить взгляд на солнечный склон перед горами, и он оказывался так далеко, что копошащиеся на нём люди выглядели крошечными цветными пятнышками.
– Иди ко мне. – Серёжа отложил планшет, приглашая на колени.
– Я только на пять минут. – Повинилась я, подходя к дивану. – Ты меня чуть-чуть поцелуешь, и я уйду, не буду мешать.
Губы Серёжи всегда разные. Они бывают властными, требовательными, нетерпеливыми, а могут быть, как сейчас, нежными, легко касающимися лица или ласково обнимающими мои губы.
Я хотела бы так просидеть часы, но, вздохнув, выскользнула из его объятий и покинула колени.
– Я скоро закончу, не скучай.
– Не буду. Мне надо было немного тепла.
Спустившись в гостиную, я позвонила приятельнице и сообщила, что уезжаю. Она выразила желание встретиться, когда вернусь. Больше звонить я никому не стала – теперь уже и без меня все обо всём узнают.
Я подошла к полке с книгами – все были на казахском языке. И всё же для меня один томик на русском нашёлся, верно, кто-то из постояльцев забыл. «Братья Карамазовы». Я порадовалась, что и забытый том оказался тем самым. Полистала, нашла рассказ Ивана о Великом инквизиторе и легла на диван.
На склон мы стали собираться в половине шестого. За окном уже стемнело.
– Ты утренние флиски выстирала? – спросил Серёжа.
Я кивнула.
– Высохли?
– Не думаю, – пожала я плечами. – Новые же есть, мы по две штуки каждому брали.
– Морозно, боюсь, в одной двухсотке ты замёрзнешь. Одевайся, я пойду посмотрю.
Он вернулся с моей флиской в руках.
– Ты умница, прямо над радиатором её повесила. Надевай обе.
– А ты?
– Мне не надо.
– А если мне жарко будет?
– Не будет.
Во дворе под фонарём стоял всклокоченный и хмурый Бауржан. Я ему улыбнулась.
– Добрый вечер, Бауржан.
– Здравствуйте, – стесняясь своего вида, он смущенно, чуть криво, улыбнулся в ответ.
– Мы придём часам к одиннадцати. Дождётесь, пустите нас в дом?
Он кивнул.
Морозец, и вправду, был хорош – пока дошли до проката, лицо замёрзло.
Людей, как и утром, было много, но толпились они не на склоне, а возле кафе или рядом с гостиницей, или просто стояли посреди дороги группками, то ли прощаясь, то ли, наоборот, только встретившись. Склон сиял электричеством, а горы растворились в темноте. Мы сели на подъёмник, и Сергей сразу прижал меня к себе.
