– Пути наши тесно переплетены, и каждый исполняет миссию Служения в отношении других людей. Цель Служения всё та же – развитие своё, соучастие в эволюции других и в эволюции системы в целом. Настя под давлением болезни развивалась сама, исполняла миссию Служения для меня и для других. Её помнят и вспоминают с благодарностью.
– Значит, ты полагаешь, смерть Насти – это Дар?
– Да. С точки зрения Божественной Любви – это Дар, великий Дар Служения. С человеческой точки зрения – это Жертва.
– А для тебя?
– Для меня, Серёжа, вот здесь – я показала на голову – это Дар, но, когда я барахтаюсь в своём чувстве вины – это Жертва.
Я вспомнила, как захлёбывалась чувством вины – не долюбила, не доласкала, не спасла, отпустила! Как кусала до крови губы и пальцы, надеясь физической болью вытеснить боль душевную.
Даже и в момент разговора с Серёжей, я не знала, чего во мне было больше – смиренного принятия ухода Насти или, отрицающего жизнь, чувства вины. Но я работала. И я справилась, Настя!
– А что касается гордыни… – вернулась я к началу нашего разговора, – Сулейман, судя по твоему рассказу, гордыней вовсе не страдал, а его мама… Какая же мать не хочет гордиться собственным ребёнком, и какая мать не мечтает, чтобы её сын стал великим? Ты светло вспоминай своего друга. Вспоминай его живым. Так для них лучше. Я как-то спросила себя – хотела бы я, находясь там, – я показала пальцем вверх, – чтобы моя мама здесь убивалась от горя? Ответ очевиден. – Я разомкнула его объятия и потянулась. – Вот и стараюсь жить полной жизнью, чтобы Настя ещё и там не страдала из-за меня. У меня не всегда получается, но с тобой у меня получается лучше, потому что я тебя люблю! – я чмокнула его в щёку и спросила: – Поехали?
Мы оделись, я закрыла дверь на веранду, потом закрыла входную дверь дома. Сергей уже спустился вниз и стоял перед дверью в подвал.
– Маленькая, а здесь что?
– Хочешь посмотреть? – Я подала ему ключи. – Открой. Замок тугой, я не смогу. Только пригнись на входе. Папа строил под себя. Костя всё время макушку сносит.
Я прошла внутрь вслед за Сергеем и включила свет.
– Ух ты! – воскликнул он. – Какое богатство! Это ты сама делала?
Сергей показывал на банки с соком, маринованными огурцами, помидорами. Я рассмеялась, наслаждаясь восторженно-удивлённым выражением его лица.
– Я, Серёжа, хозяйственная барышня. Любишь?
– Маленькая, очень люблю! Последний раз домашние заготовки ел, не помню, когда… те, что ещё мама делала!
– Так давай возьмём! Только мои помидорчики-огурчики ну ооочень острые.
– Так и славно! Я острое люблю. Эх, Пашки нет! Он бы все твои запасы за неделю приговорил!
Я составила банки в сетку, висевшую среди прочих тут же на крючке, и Сергей понёс её в машину. Я вышла и стояла на солнышке, в который раз прощаясь со своим прошлым, пока он возвращался и запирал дверь в подвал. Он подошёл и, развернув меня к себе, взял моё лицо в ладони.
– Маленькая, не грусти. Я построю тебе дом – просторный, удобный, с большим участком для твоих роз. Баню построим, бассейн. Заведём собаку. Ты любишь собак?
Я кивнула.
– А лошадей?
Я пожала плечами.
– Не знаешь? Мы купим тебе красивую и смирную лошадку, и я научу тебя верховой езде.
Давая обещания, он скреплял их поцелуем.
Обедали в итальянском ресторане. Сергей заказал пасту, я – пиццу с орегано, но аппетита не было.
– Ты почему не ешь? – спросил Серёжа.
– Не хочу. – Я через трубочку отпила свежеотжатый сок из сельдерея, мяты и петрушки.
– В следующий раз за стол только часам к шести попадём, поешь немного.
– Немного я уже поела.
Накручивая на вилку спагетти, Сергей похвалил:
– Хороший памятник и Настя, как живая. Хороший скульптор делал.
– Хороший, – согласилась я.
Сергей купил двадцать шесть роз, столько, сколько Насте было лет, когда она умерла. Он не спрашивал и не уточнял, он запомнил. Запомнил с первого моего рассказа о ней.
Бережно возложив цветы на заснеженную могильную плиту – белые розы с розовой каймой по краю лепестков, прочёл вслух надпись под барельефом:
Я есть.
Была. Есть. Буду.
Всегда.
Здесь и везде.
В одной точке и во всём мироздании.
В каждом взмахе крыла бабочки,
В каждой дождевой капле,
Зависшей между небом и землёй…
Аз есмь.
Спросил:
– Кто автор?
– Моя дочь. Две строчки не вошли:
В плаче новорожденного и в выдохе умирающего.
В лучах восхода и в бледности луны.
Давая мне возможность мысленно поговорить с Настей, молча стоял рядом. И всю обратную дорогу мы молчали, он дышал в макушку, обнимая меня обеими руками.
«Люблю, когда, прижавшись губами к моей макушке, он дышит теплом в волосы. Люблю, когда берёт мою руку и подносит ко рту, целует и покусывает подушечки пальцев, размышляя о чём-то или слушая меня. Люблю…»
– Серёжа, я люблю тебя. Чем ближе я узнаю тебя, тем больше ты меня восхищаешь.
– О чём ты, Девочка? – Отставив тарелку, он вопросительно посмотрел на меня.
Я не ответила.
