– Тут всё тобой дышит. – Сергей спускался на лестнице, соединяющей веранду и мансарду. Перед тем, как сесть на диван, он тоже снял куртку. – И тебе здесь дышится спокойно. Я всё думаю, какое место выбрать для дома, чтобы тебе хорошо дышалось? Подскажи мне.
– Серёжа, мой дом – ты. А дышать хорошо я смогу только на родине.
– А Россия – родина?
– Да. Почти везде, где я бывала, я чувствовала себя, как дома. Я Питер очень люблю. – Я хохотнула. – Может быть, какое-то из воплощений я провела на берегах Невы? А ты любишь Питер?
Сергей покачал головой.
– Нет. Погода там серая. Тучи низко висят, давят.
– Неет, милый. Питер бывает ярко солнечным, с лазоревым небом. Мы вместе поедем, и я проведу тебя по моим любимым местам.
– А Москву любишь?
– Москву не люблю, за шум и… суетность не люблю. Москва мне напоминает купчиху, спесивую и хамоватую.
– Я покажу тебе Европу. Сейчас мы поедем в Чехию, оттуда съездим в Черногорию, потом поживём в Германии. Одевать тебя поедем в Италию. Ты на Неделю Моды хочешь поехать?
Я пожала плечами.
– Не знаю. Я об этом никогда не думала.
– Время подумать ещё есть. – Он помолчал, размышляя о чём-то. Вздохнул и подытожил: – Потом будем решать, где мы будем строить для тебя дом. Ближе к весне и решим.
Я кивнула и положила голову ему на грудь, было уютно и тепло в кольце его рук.
– Серёжа, как зовут твоего друга?
– Его звали Сулейман. Мать, когда его хоронили, сказала: «Нельзя именами великих называть своих детей, бог гордыни не прощает».
Я повторила:
– Сулейман. Нет, у Бога всё сложнее и значительнее, и… прекраснее. Помнишь наш разговор о реинкарнации? Я говорила, что каждая наша жизнь – это шанс продолжать развитие. Ну так вот – наша жизнь может стать Путём, а может стать пустышкой.
Я так и не нашла ответа на вопрос – почему человек устремляется к духовности только в страдании. Я не сужу других, я говорю о себе. Тяжёлая болезнь Насти меня спящую не разбудила. Понимаешь? Кто знает, если бы я проснулась раньше, может, Настя бы и не ушла? У Бога двери всегда открыты.
Только с её уходом, я поняла цену тем мгновениям, что мы провели вместе; по-настоящему вместе, когда двое чувствуют друг друга. Таких мгновений было не так уж много за двадцать шесть лет.
Только с её уходом, я поняла, что нужно ценить каждый дарованный миг с любимыми, ценить сей час, сию минуту, потом может быть поздно. Ценить и… смаковать.
Я поняла, что нужно ценить саму жизнь, как дар и возможность. Бежать, сломя голову, себя не помня и ничего не замечая вокруг, оставлять жизнь на потом – значит, НЕ жить, пропускать жизнь мимо. И не только свою жизнь, но и жизнь близких и любимых. Серёжа, – шёпотом позвала я и подняла к нему лицо.
Брови его были сдвинуты, обозначив вертикальную морщину над переносицей.
– Серёжа, я думаю в моём случае, смерть ребёнка – это последняя мера воздействия, осуществляемая тогда, когда требуется вышибить человека из эволюционного застоя, потому что по-другому я всё равно не понимала.
Сергей шумно втянул в себя воздух и гневно воскликнул:
– Да кому требуется?! Кто такие решения принимает?
– Сам человек. Человеку и требуется. Мы сами «пишем» сценарий жизни ещё до воплощения и договариваемся с другими душами о Служении. При этом у нас остаётся неотъемлемым Священное Право Выбора, и мы можем изменить сценарий или подкорректировать его. Я своим Правом Выбора не воспользовалась, потому и отрицала себя за то, что не проснулась вовремя и допустила до последней меры.
В первый год меня мучил страшный вопрос «Смерть Насти – это Дар или Жертва?»
У меня сердце рвалось на части от мысли, что мой ребёнок может быть жертвой мне.
Вопрос я разрешить не могла и тогда подумала: Дар это или Жертва, надо уметь принять. Чтобы смерть не была бессмысленной! Я поняла, что должна хотя бы маленький шажок на своём Пути успеть сделать, тогда Жертва-Дар Насти не напрасны. А для этого я должна справиться со своей болью и жить.
Для начала согласиться жить физически.
Потом поняла, что и этого мало – я не имею права жить, посвятив себя горю и памяти, я должна научиться жить без Насти не пустой жизнью.
В моём мозгу эти осознания не приживались, в противовес рефреном звучала мысль: «Родителям не должно переживать своих детей». Я отрицала всё – отрицала жестокую жизнь, безжалостного Бога, отрицала себя – никчёмную мать, не сумевшую сохранить дитя, отрицала мужчину, который был рядом. Я знала, что отрицать нельзя! Каждый объект, наделённый жизнью, имеет потенциал жизни! Отрицать, значит, обнулять жизненный потенциал, а это значит убивать! Но… отрицала.
Тогда я поставила задачу – научиться любить, любить жизнь, себя, мужчину. Я поняла, что любить – это и значит жить! Жизнь и любовь – это синонимы.
Жизнь не может быть несправедливой. Только от человека зависит, во что он превратит свою жизнь – в рай или в ад.
Я опять опустилась головой на грудь Сергея, и он утонул лицом в моих волосах.
