«Я отправился к нему между чаем и ужином, подобрав по пути Морана. По дороге он сказал, что Уинстон все больше слабеет и в последние несколько дней становится все более сонливым. По приезде мы сразу прошли в его комнату. Его медсестра сообщила, что за последние несколько дней его состояние ухудшилось. Он уже не мог стоять без поддержки…
Он мирно лежал в постели с закрытыми глазами. Реакция на вопросы была совсем слабой — только негромкое ворчание; он не смог даже показать мне язык. Он был похож на человека, спящего глубоким сном. Я не выявил никаких симптомов новых повреждений головного мозга, и обе его подошвенные мышцы действовали как сгибатели. Я сказал Чарльзу Морану, что мы имеем дело с приступом церебральной ишемии и это неизлечимо. Потом мы пошли в гостиную встретиться с леди Черчилль. Она тоже сказала, что в последнее время его состояние ухудшается. Он больше не мог сам есть, что порождало много неудобств; и это означало, что ему приходилось питаться в спальне. Я сказал, что он очень серьезно болен. Больше я его не видел, но продолжал обсуждать его здоровье с Мораном по телефону.
Двенадцатого января я порекомендовал кормление через носопищеводный зонд и прописал антибиотик — ахромицин. Тринадцатого января Моран позвонил и сообщил, что у Черчилля появилась слабость в левой руке и ноге. Сколько он еще проживет — пару дней? Я сказал, что, вполне может быть, и неделю… Пятнадцатого января: Моран известил, что Черчиллю хуже, и надо бы выпустить бюллетень. Мы договорились о сроках. Еще одиннадцатого января я интересовался у Морана, как Уинстон пережил свой день рождения. Моран ответил, что толком не понял. Вечером была трансляция эстрадной программы (“Девяносто лет спустя”. —
Леди Черчилль рассказала, как его угнетало то, что он в последнее время чувствует себя таким несчастным».
Этому несчастью не было суждено тянуться долго. Двадцать четвертого января Уинстон Черчилль скончался.
Как известно, на пороге смерти страхи и сильных мира сего, и обычных и смиренных резко сходятся в одной точке и становятся одинаковыми. Но в случае с Черчиллем в те последние темные часы присутствовал некий намек на утешение. Этот человек никогда не был одинок, он был любим. Несмотря на все печали, которые в последние дни тяготили его старое сердце, он был окружен заботой и теплом.
«Около 8 часов утра умер мой дед, — написала позже Селия Сэндис. — Я была у его постели со своими тетями Сарой и Мэри, дядей Рэндольфом и его сыном Уинстоном. За десять дней до того, как он перенес серьезный инсульт… мы навещали его каждый день. И находили его мирно спящим со своим верным рыжим котом под боком… По мере его старения становилось видно, что он устал от жизни и очень-очень слаб. Порой он оживлялся, но б
