Мать Селии Сэндис, Диана Черчилль, трагически скончалась чуть больше года назад. Можно было предположить, что Черчилль, глядя тогда на огонь, думал о ней, а также о своей двухлетней дочери Мэриголд, тоже умершей много лет назад. Даже среди густого тумана недугов и старости отцовское горе, должно быть, оставалось по-прежнему острым, как лезвие бритвы. Поводов для самобичевания у него не было, но простая, страшная, горькая печаль из-за того, что ему пришлось хоронить своих детей, очевидно, преследовала его до конца.
Он знал, что стоит на пороге смерти. Знал он и о том, что его похороны, как чиновника государственного уровня, уже скрупулезно спланированы — хоть сам и отказался принимать в этом активное участие (что, кстати, для него весьма нехарактерно). Частично это объяснялось тем, что организаторы постоянно консультировались с ее величеством королевой. Вполне можно представить (до того момента, как ему потребовался круглосуточный присмотр медсестры), что, глядя на пламя, Черчилль анализировал и оценивал — как истинный историк — свою позицию и ее влияние на ход событий. В последние годы он не раз высказывал помощникам предположение, что мог бы сделать больше, чем сделал; что его огромный опыт еще очень пригодился бы в современном нестабильном мире. Можно представить, как он, глядя на огонь, думает не только об ужасах Второй мировой войны, но и о кровавом конфликте Первой мировой войны, ей предшествовавшей. А может, он вспоминал Судан и Индию и даже еще более давние времена, когда человек еще мог переломить ход битвы?
И вот он здесь, сидит у огня со своей сигарой, в компании ласкового рыжего кота. Что ж, бывают местечки и похуже. Любопытный факт: Черчилль всегда говорил жене, что умрет в тот самый день, в который скончался его отец: 24 января. Так и случилось.
Известие о его смерти вызвало такую реакцию широкой публики, будто она каким-то непостижимым образом знала его лично или по крайней мере имела с ним сильнейшую эмоциональную связь. Люди и правда чувствовали, будто были знакомы с ним. Эту реакцию на печальную весть задала сама ее величество королева Елизавета II, послание которой было адресовано леди Черчилль: «Известие о кончине сэра Уинстона повергло меня и моего супруга в невыразимую скорбь, — писала она. — Мы выражаем глубочайшие соболезнования Вам и Вашей семье. Весь мир стал беднее с утратой его многогранного гения. Сохранение этой страны и братских наций Содружества перед лицом величайшей из всех угрожавших им опасностей станет вечным памятником его лидерству, дальновидности и неукротимому мужеству».
Дань уважения от ведущих политиков была не менее трогательной. «Именно сэр Уинстон, прежде всего он, с его страстной ненавистью ко злу, сплотил нацию в борьбе против тирании, — сказал сэр Александр Дуглас-Хьюм, бывший премьер-министр и лидер Консервативной партии, — и именно он своей силой воли и мужеством изменил баланс войны с поражения на победу».
Премьер-министр Великобритании Гарольд Уилсон отметил значимость Черчилля еще проницательнее и тоньше, назвав его ориентиром для нации и всего мира. «Сэра Уинстона будут оплакивать во всем мире, все, кто ему так многим обязан. Он наконец упокоился после жизни, в которой творил историю, и люди будут помнить эту историю до тех пор, пока они ее учат».
Были и другие сильные слова от старых коллег и товарищей из разных уголков мира. Бывший президент США Гарри Трумэн воспел «бесстрашный дух» Черчилля в «победе над силами зла и тьмы», добавив с великой скорбью: «Он был мне очень хорошим другом». Во Франции президент де Голль, который так много и резко спорил с Черчиллем на протяжении всей войны, заявил, что «все в моей стране, как и я сам, убеждены, что сэр Уинстон… чрезвычайно мощно способствовал спасению французского народа и свободе всего мира. В той великой драме он был самым великим». Генерал отправил отдельное, более эмоциональное личное послание леди Черчилль. «Я вижу в его уходе гибель великого человека, моего товарища по войне и моего друга», — написал он ей.
Сначала «великий человек» будет лежать в Вестминстер-холле, чтобы народ мог подойти к катафалку и отдать ему дань уважения. Как мы видели недавно, когда скончалась ее величество королева Елизавета II, в этом суровом многовековом помещении, посередине которого на помосте в окружении свечей возвышается гроб, царит некая мощная стихия. Это был также один из тех редких исторических моментов, когда — вдали от шума и драмы газет, телевидения, радио и массовых развлечений — раскрывается другая сторона народа.
На протяжении двадцати лет, прошедших после войны, большинство из тех, кто на ней воевал — по всему миру, — очень мало говорили о своем возвращении. Они пытались похоронить свою травму и горе ради покоя и счастья родных. Они не говорили дома о войне. Но в дни, подобные этому, нация, поставившая свои воспоминания на паузу, словно получает шанс на более яркую форму выражения скорби.
