Вторым кандидатом на «двойное место» в этой неудачной первой кампании 1899 года был Джеймс Модсли, откровенный социалист и консерватор одновременно, а также секретарь Объединенной ассоциации оперативных прядильщиков хлопка. «Я консерватор-демократ, — заявил Черчилль в какой-то момент предвыборной кампании. — И считаю улучшение положения британского народа главной целью современного правительства».
Однако на самом деле тогда можно было говорить в лучшем случае о полудемократии, ведь в те времена голосовать не могли не только женщины; многие мужчины из рабочего класса тоже не имели избирательных прав. Закон о Второй реформе 1867 года частично ослабил эти ограничения. Благодаря ему право голосовать получили мужчины, которые проживали в городских районах и либо владели недвижимостью, либо вносили арендную плату в размере более 10 фунтов стерлингов в год в качестве жильцов. И все же миллионы британцев по-прежнему оставались без права голоса и не могли выбирать тех, кто будет представлять их в парламенте.
Олдем отличался не только развитой промышленностью — исключительными мощностями бесконечных хлопчатобумажных фабрик и подземных лабиринтов угольных шахт, — но и множеством «сообществ по интересам» и решительными усилиями по повышению уровня грамотности, культуры и образования. Большинство простых людей в этом городе заканчивали учебу в четырнадцать лет, но при этом многих манило царство литературы, математики и геологии и другие занятия, которыми в те времена наполняли свою жизнь в университетах в основном представители среднего и высшего классов.
Особая активность наблюдалась в Олдеме и в сфере профсоюзного движения — на том этапе это был единственный голос, на который могли рассчитывать многие рабочие. Модсли, этот аномальный социалист-консерватор, вызывал насмешки и враждебность представителей самых разных профсоюзов. «Они обвиняли бедного мистера Модсли в том, что он предал свой класс», — писал Черчилль. Что же те люди должны были думать о нем — аристократическом отпрыске, представителе привилегированной «золотой» молодежи, заявлявшем в залах собраний Олдема, что «никогда прежде в Англии не жило так много людей и никогда еще у них не было столько еды»? Скорее всего, подобные заявления были встречены народом с некоторым удивлением. Однако либералы одержали на тех выборах решительную победу.
В следующем году должны были состояться еще одни выборы. Черчилль, недавно вернувшийся из ЮАР, решил опять баллотироваться в Олдеме. За всем этим с интересом наблюдал Клайнс, отчасти воплощение ланкаширского сообщества самоучек. Это был социалист, который управлял людьми, цитируя Шекспира, в том числе строки из «Двенадцатой ночи» («Не бойтесь величия») и «Юлия Цезаря».
«Я познакомился с Черчиллем во время его кампании. Меня выбрали лидером группы местных сторонников Лейбористской партии, которая должна была взять у него интервью и узнать его взгляды на некоторые лейбористские темы, — вспоминал Клайнс в своих мемуарах. — Мне он показался человеком необычайно независимого ума и большой смелости. Он категорически отказался уступить в ответ на наши уговоры и прямо сказал, что предпочтет лишиться голосов, чем отказаться от своих убеждений».
Однако он добавляет, что Черчилль «наделен врожденными милитаристскими качествами и чрезвычайно гордится своим происхождением из рода Мальборо. Он не представляет себе Британии без империи, а империи — без захватнических войн… Так что идеи мира и интернационализма, как и образования и равенства рабочего класса, оставляют его равнодушным».
Клайнс написал эти слова в 1937 году. Ссылки на мир и интернационализм позволяют достаточно уверенно предположить, что он считал сталинский СССР моделью общества будущего. Очевидно также, что он никогда не переставал воспринимать Черчилля как политика, дающего беднякам пустые обещания.
Как бы там ни было, на всеобщих выборах 1900 года Черчилль одержал в Олдеме победу, отчасти благодаря своему участию в англо-бурской войне, и этот политический триумф сделал его еще более знаменитым. Он пишет о ночи подсчета голосов: «Наш вагон на несколько минут оказался забитым огромной враждебной толпой. Все стонали и орали во весь голос и ухмылялись в возбуждении при виде своего знаменитого соотечественника, противостоять которому имели полное право и даже считали своим долгом».
