Некоторые высказывали предположение, что из-за ряда детских болезней Марш стал импотентом, и его ориентация проявлялась в основном в форме бурных платонических связей. Как бы там ни было, Черчилля никогда не волновала сексуальная ориентация других людей, что, возможно, объясняет его реакцию на более позднюю апокрифическую историю с членом Парламента, которого застукали
«Вы читали мою книгу?» — такими были первые слова, сказанные Черчиллем женщине, которой суждено было стать его женой. Книгой, о которой шла речь, была биография его отца. Клементина ответила, что нет, а он сказал, что отправит ей издание на следующий день симпатичным кебом.
Важную роль в браке Черчилля сыграл его друг и соратник Эдвард Марш: моментом зарождения романа стал довольно плотный обед в доме леди Сент-Хельер, подруги матери Черчилля. Среди приглашенных была Клементина, двадцатитрехлетняя дочь леди Бланш Хозье. Эта молодая женщина явно хорошо знала собственные запросы, когда дело доходило до предложений руки и сердца, как выгодных, так и не очень. Она была дважды помолвлена с сыном виконта Пиля — без продолжения, — и все усилия по сватовству, в результате которых она однажды оказалась практически в ловушке, посреди лабиринта из живой изгороди, с другим претендентом, лордом Бессборо (эту схему разработала ее мать), тоже ничего не дали.
Приглашение Клементины на тот обед было продиктовано банальным суеверием: ее попросили прийти, чтобы за столом не сидело тринадцать гостей. Да и Черчилль, пребывая в своем кабинете в Уайтхолле, не хотел туда идти. Но Марш строго сказал ему, что отказываться уже невежливо. Однако как только Черчилля усадили рядом с Клементиной, мгновенная вспышка влечения определила весь ход его дальнейшей жизни.
Описывая позже то, что станет началом самых прочных и трогательных отношений, еще одна подруга Черчилля отмечала потрясающую силу Клементины. «Я никогда не думала о ней в политическом контексте, но всегда как о королеве красоты в бальном зале, — вспоминала Вайолет Асквит. — До тех пор, пока она не вышла замуж за Уинстона, я и не знала о ее либеральном происхождении и традициях и, что еще важнее, о том, что для нее самой характерны мощные либеральные инстинкты. Вскоре я обнаружила, что она в самом деле от природы больший либерал, чем Уинстон, и это открытие принесло мне изрядное облегчение. Ведь в начале их семейной жизни ей довелось в полной мере разделить с ним тяготы его политической судьбы».
Тяготы эти были сродни недавним язвительным дебатам по поводу Брекзита; если предполагалось обсуждать такие болезненные вопросы, как, например, реформа палаты лордов (а либерал Черчилль весьма грубо высказывался о потомственных герцогах, наследующих политическую власть), молодоженов мистера и миссис Черчилль на такие званые обеды и ужины не приглашали, поскольку их взгляды считались неприемлемыми. Многие хозяйки салонов высшего общества внесли Черчилля в списки «неприкасаемых». Клементину много лет спустя спросили, было ли все это для нее трудным. «Я нисколько не возражала, — сказала она. — Это было так увлекательно; я чувствовала себя героиней и очень собой гордилась!»
Настоящие друзья вроде Вайолет Асквит оставались верными и преданными и потом описывали те события сквозь розовые очки ретроспективного взгляда. Какова была их немедленная реакция, когда они впервые узнали, что Черчилль сделал Клементине предложение?
Ходили слухи, что заявление Черчилля о намерении жениться на Клементине, сделанное Вайолет Асквит и ее семейству во время отпуска в Шотландии в 1908 году, привело к одному весьма любопытному эпизоду: Вайолет на несколько часов пропала где-то среди скал и дюн побережья Абердиншира. Ее нашли без сознания, и позже она заявила, что искала там какую-то потерянную ранее книгу. Не так давно кто-то высказал предположение, что это был саморазрушительный крик о помощи. Но письма, которыми Вайолет обменивалась с ее близкой подругой Венецией Стэнли (по совместительству любовницей ее отца), наталкивают на другую мысль.
