Гомосексуальность считалась незаконной на протяжении всей жизни Черчилля, но в те времена существовали «убежденные холостяки» и женщины, которые жили вместе как «сестры». Уинстон Черчилль никогда не показывал своего отношения к этому вопросу. Один из его самых доверенных чиновников — Эдвард Марш, который станет его большим другом и частым гостем в Чартвелл-хаусе, — не вспоминал ничего плохого о времени, проведенном с ним, начиная с эдвардианской эпохи и заканчивая Первой мировой войной и позже.
Эдвард Марш был спонсором и сооснователем так называемых георгианцев[26]; именно он спланировал первую и единственную встречу Зигфрида Сассуна и Руперта Брука. Это был выдающийся литератор-переводчик с острым чутьем на все лучшее в авангардном искусстве. А еще он стал близким другом композитора Айвора Новелло, которого ввел в круг общения Черчилля.
Марш совмещал насыщенную жизнь эстета с важной ролью в самом административно-интеллектуальном сердце правительства; он работал не только с Черчиллем, но и с Асквитом. Однако их дружба с Уинстоном зародилась раньше, в благоухающих ароматами бальных залах лондонского света. «Остерегайтесь фешенебельного общества!» — умолял Марша философ Бертран Рассел. Однако тщетно.
Биограф Марша, Кристофер Хассал, писал следующее:
«Они с господином Черчиллем, встретившись на светском рауте, придумывали себе досуг: стояли вдвоем в пределах видимости входной двери бального зала и наблюдали за входящим дамами. Строкой из Марло “Не это ли лицо, что тысячи судов отправило в поход?” они оценивали красоту каждой новоприбывшей. “Двести судов, может, даже двести пятьдесят?” — осторожно предлагал один, глядя на оцениваемый объект. “Ни в коем случае, — отвечал второй. — Крытый сампан, максимум небольшая канонерка”. Среди немногих, кто набрал тысячу судов, по мнению обоих экспертов, были леди Диана Мэннерс и мисс Клементина Хозье, на которой впоследствии суждено было жениться господину Черчиллю».
Эдвард Марш оказался достаточно бесстрашным, чтобы последовать за молодым Черчиллем в Африку и заняться кровавым и очень опасным спортом. «Прежде чем отправиться с Уинстоном Черчиллем в конце 1907 года в африканский вояж, — вспоминал он позже, — я спросил миссис Патрик Кэмпбелл, что бы она сделала, узнав, что меня съел лев. Она призналась, что сначала рассмеялась бы, но потом ей было бы меня очень-очень жаль».
Марш писал, что он «сразу принял Африку». «Едва мы прибыли, — рассказывал потом Уинстон, — Эдди разделся донага и удалился в буш, откуда его можно было выманить только три раза в день обещаниями еды». Если это и было преувеличение, то совсем незначительное…
Однажды Черчилль и Марш, шагая по огромной равнине с видами вершин Килиманджаро вдали, натолкнулись на один из самых удивительных экземпляров местной дикой природы, «самку носорога, спавшую под одиноко стоящим деревом». Вот как это описывал Марш: «После поспешных консультаций и соответствующих маневров, позволявших сделать поправку на ветер, Уинстон выстрелил. Носорожиха вскочила и бросилась на нас, точнее, как мне показалось, на
Выстрел Уинстона оказался точным: с бедным животным было покончено. Оно рухнуло на землю.
Черчилль оценил реакцию Марша на экстремальную опасность довольно забавно. «Отношение Уинстона к любому случайному проявлению хладнокровия с моей стороны выражалось пословицей, которую он когда-то услышал от своей няни [миссис Эверест]: “Где нет смысла, там нет и чувства”».
Марш следовал за Черчиллем по разным важным кабинетным постам до 1915 года (о катастрофах этого периода мы скоро поговорим) и далее.
