Джо выдохнул, поднялся и, все еще чувствуя ломоту во всем теле, поднял и переложил Гермиону на диван, а сам, напоминая себе старого деда, поплелся на кухню. Выпил ледяной воды прямо из-под крана, и, прихватив минералку и пару стаканов, вернулся в комнату.
Гермиона приходила в себе: она лежала, сжимая ладонями виски и не открывая глаз.
— Держи, — он плеснул в стакан воды, — в фильмах это лучшее средство от обмороков, в жизни — не знаю, — свой голос показался ему чужим. Так бывало, восстановленные с большим трудом связки иногда не слушались.
— Спасибо, — она села на диване, он опустился рядом.
— Ты как? И что это было? Почему тебя выключило? Ничего себе — гипноз.
— Это не гипноз, это…
— Потом поговорим, — поспешно перебил он ее. — Отдохни. Я понимаю, происходит что-то странное, но я не хочу знать — что. Не сейчас.
Она упрямо покачала головой:
— Твоя головная боль — она сама по себе не пройдет, будет хуже. Но мне не все ясно, я думаю…
— Нет, не сейчас, — он привлек ее к себе, прижал, позволяя руке скользнуть вверх по спине, к тугому пучку, освободить волосы от шпилек, вдохнуть ее запах и ожидая, что сейчас она оттолкнет его.
Сумерки становились гуще, комната в красноватом отблеске заходящего солнца казалось ему чужой.
— Я бы хотела ошибаться, — пробормотала Гермиона, он едва смог разобрать слова.
— Ты не хочешь, чтобы я оказался — им, твоим учителем…
— Я бы хотела, чтобы все было иначе, совсем все.
— Чтобы мы не встретились?
Он нашел ее губы, поцеловал, стараясь быть нежным, хотя никогда и ни с кем таким не был. Он боялся ее спугнуть, он чувствовал, как под тонким свитером напряжены ее мышцы, она была готова оттолкнуть его и снова уйти, но она, он хотел в это верить, не хотела уходить.
— У нас есть только этот вечер. Завтра ты мне все расскажешь и я… я соглашусь. Попытался убежать от судьбы, не вышло, ладно уж, — прошептал он, — но сейчас позволь мне быть просто Джо и не думать ни о чем? — он не стал дожидаться ответа, снова целуя ее.
Она была из тех людей, для которых слова и обещания — не пустой звук. Она была цельной — ценное качество, редкое и такое притягательное. В ней чувствовалась сила, огромная сила и он робел перед ней и даже привычные уловки мужчин всех времен и народов — объявить ее такой нежной и слабой — не срабатывали. Он сдавал позиции без боя, позволяя ей проникать в его мысли, в его кровь, в его жизнь. Он не представлял, что можно влюбиться так, по-детски быстро и по-стариковски глубоко, когда жизнь без вот этого, одного из миллиарда, человека теряет смысл. Он повторял себе, что это пройдет, что раз это настолько остро, то значит — не может длиться вечно! Но вчера он чуть не умер, окончательно приняв, что Гермиона ушла навсегда и он ее не увидит. Он ругал себя за поспешность, ругал за неторопливость, ругал, что вообще заговорил с ней, что позвал к себе, что отпустил. Он был готов на все что угодно, только чтобы увидеть ее снова. В результате он приполз домой, чуть живой от боли, уверяя себя, что это просто вирус и… и позволил боли поглотить себя без остатка.
— Джо… — она отстранилась от него. Он не видел ее лица, но мог поклясться, что она серьезна и собрана. — Ты сам пожалеешь о том, что…
— Что был несдержан? Я пожалею, если отпущу тебя.
— Нет, так нельзя…
— Нельзя… — он соглашался с ней, но его руки так требовательно скользили по ее плечам, по ее спине и она выдохнула, сдерживая стон, едва слышно, но от этого звука закружилась голова. Он сдерживался, Бог свидетель — сдерживался, нежно оглаживая колено, губами едва касаясь шеи, молча, чтобы не сказать глупость, которая разрушит их хрупкое единение. И все же она, тяжело дыша, вырвалась из его объятий.
— Мне кажется, я схожу с ума, — она отошла к окну.
Злость — не на нее, на того, кем он, возможно, когда-то был, поднялась горькой волной.
— Скажи, почему ты пришла сегодня? Именно сегодня. Это совпадение?
— Да, — она повернулась к нему. Было странно разговаривать в полутемной комнате, почти не видя друг друга, но ни он, ни она не торопились включать свет.
— Ты вернешься? — он почти жаждал услышать «нет», чтобы позволить злости и отчаянью выплеснуться на волю.
— Да, я не могу тебя оставить, пока мы не решили, что делать дальше с твоей памятью.
Как спокойно звучал ее голос. Никаких сомнений!
— Значит — милосердие? Сострадание к больному, вот и все, что ты испытываешь? — теперь к злости примешивалась обида.
— Ты мне не безразличен, — сказала она все тем же ровным тоном. Господи, пойми женщин! Попробуй понять хоть одну из них!
— Тебе, думаю, в той же мере не безразличны многие… пациенты. Я понимаю, что не имею права рассчитывать на большее, — он надеялся, что его голос был таким же спокойным, как у нее.
Ему вспомнился фильм о связи взрослого китайского богача и бедной юной белой девчонки. Он смотрел и недоумевал, как эта пигалица быстро скрутила в бараний рог взрослого и неглупого мужика. Теперь можно было только удивляться собственной быстрой капитуляции.
— Ты достоин большего, чем милосердие. Ты сильнее, чем думаешь…
