Он обошел стол, склонился над ней.
— Если есть шанс не вспоминать — я использую его, вот мой выбор. Я не хочу становиться тем, кого ты… не любишь и не сможешь полюбить. А мне хочется верить, что ты все-таки будешь со мной.
— Хорошо. Пусть будет так. — Она кивнула, нахмурившись. Ни слова о том, что он только что признался ей в любви.
— Как поживает муж? — он снова вернулся к готовке.
— Не знаю. Я… я ему призналась в измене и он ушел.
— Что? — он не поверил своим ушам. — Ты призналась…
Собственно, что его удивило? Гермиона — цельная и честная, такая не будет жить двойной жизнью.
— Ты призналась, потому что невыносимо врать, или потому что…
Она закрыла глаза, задирая подбородок и сглатывая слезы:
— Только не будет сейчас обо мне. Я сама себя загнала в такую ловушку, как когда-то на втором курсе… Неважно. Сперва надо разобраться с тобой, потом уже я…
— Бог ты мой, — он снял сковороду с огня, — умеешь ты удивлять.
— То ли еще будет.
Он разложил еду по тарелкам, достал соусы и хлеб, сел напротив Гермионы.
Так странно было сидеть на кухне и завтракать вместе с ней. Он позволил себе представить, что это — их обычное утро, что так было и так будет. Можно было помечтать, что сейчас они пойдут гулять по Лондону, или в кино. Можно было сделать вид, что нет тайн, нет его амнезии, нет ее мужа, что прошлого — нет, а впереди только светлое будущее.
Он смотрел на нее, запоминая, хотя лучше других теперь знал, насколько ненадежная штука — память.
— Пойдем гулять? Или в кино, — он постарался, чтобы предложение звучало беспечно.
— Нет, сначала ты выслушай меня. И спасибо, очень все вкусно, мне действительно давно надо было подкрепиться.
— Не за что, заходи почаще, — он хотел собрать посуду со стола, но Гермиона остановила его.
— Подожди. И лучше сядь.
— Хорошо, — он послушно сел на место. Гермиона достала свою указку, которой уже пыталась его загипнотизировать, взмахнула, пробормотав что-то вроде: «Вино, град, лиса и оса» и тарелки взмыли со стола и неторопливо отправились в раковину, вода включилась, подчиняясь воле указки Гермионы, дозатор сам налил на подлетевшую к нему губку мыло. Губка принялась мыть тарелки, которые то так, то эдак подставляли ей бока. За тарелками в сторону раковины отправились чашки.
Джо сидел, стараясь не шевелиться: он знал, что это — невозможно, но он сам видел это.
— Знаешь, — произнес он, когда чашки, наконец, встали рядом с раковиной, — лучший вариант, что я все еще болен и мне это снится. Худший — что я в больнице, в коме и все это — начиная с ресторана и заканчивая вот этой сценой — мой предсмертный бред.
— Это не бред. Это волшебство, магия. И ты так мог когда-то, и не только мыть посуду, — она превратила на его глазах блюдце в красивую стеклянную вазу, налила — прямо из воздуха — воды, и в пустой вазе, на его глазах, выросла роза. Гермиона взмахнула указкой и ваза по воздуху приплыла к нему в руки. Он ощущал прохладу стекла, он чувствовал аромат цветка, он провел рукой по листьям и стеблю, уколовшись шипом. Кровь на пальце была самая настоящая.
— Когда мне было почти одиннадцать, к нам в дом пришла странно одетая женщина. Она сказала, что я — волшебница, и показала мне и моим родным, что она может. Родители не спали всю ночь после ее визита, а я… я не могла поверить. Я была самым простым ребенком, ходила в обычную школу. У меня были друзья, не много, но были, у меня был котенок, я, конечно, мечтала о чудесах, но была уверена, что это невозможно. Я хотела стать врачом, как родители… Мне было ужасно страшно. Та женщина сказала, что если я не буду учиться, то не смогу совладать со своей силой, со своим даром и кто-нибудь пострадает. У нас пару раз происходили дома странности, но родители как-то находили более-менее путные объяснения этому. Я не хотела ехать в школу волшебства, я не хотела в одиннадцать лет оказаться один на один с совершенно новым миром, но кто тогда смог бы обучить меня контролю? Я прочитала о волшебном мире достаточно и поняла, что мне будет непросто. А потом, потом я решила, что учеба — это просто учеба. Я стала лучшей ученицей. Когда учишь формулы, кажется, что всему этому есть рациональное объяснение. Я решила для себя, что магия — разновидность науки, просто очень продвинутый ее вариант. А потом я привыкла.
Она замолчала, он осторожно поставил вазу на стол, встал и прошелся по кухне.
— Сейчас я жалею, что не курю. Было бы кстати, — он снова сел. — Ты хочешь, чтобы я поверил, что есть… магия?
Это было дико и глупо, это было невероятно, но, черт возьми, становилось понятно, почему перегородка — целая, а картины висят на местах и мебель починена.
— Это невозможно, — упрямо повторил он. — Это наркотики? Или гипноз? Гипноз, да?
— Нет, — Гермиона вздохнула, — я знаю про гипноз, я много читала, но никогда не практиковала. Я использовала заклинание, чтобы просмотреть твои воспоминания.
