Феранор сглотнул подкативший к горлу ком, отвернулся. Он никогда не был излишне сентиментальным. У него не было причин о ком-то здесь горевать. Среди этих варваров нет ни его друзей, ни знакомых, так почему же ему сейчас на столько не по себе?
В памяти почему-то всплыла девчушка, с детской радостью махавшая ему вслед рукой.
«Может, вон та несчастная, пониже ниже ростом это она?»
***
— Господин, посмотрите на этих несчастных, да смилуется Алуит над их Душами! — казалось, во всей пустыне нет ничего, что способно поколебать спокойствие проводника хаммадийца.— На них нет ни единой раны. Они обнимали друг друга. Это значит, что смерть их настигла внезапно. Быстрая смерть, но страшная
Митр потёр подбородок. Конь под ним, чуя мертвечину, встревожено всхрапывал и переступал ногами.
— Господин, взгляните на щёки. Видите там покрытую высохшей коркой дорожку? Это всё, что осталось от глаз.
— Глаза могли выесть насекомые, — царевич тряхнул головой.— Или вырвали дикари. Ослеплённых женщин кинули сюда, позволив умереть от ран.
— Это не дикари и не грабители, агыз,— повторил пустынник упрямо.— Я уже видел подобное. Один мой друг, который тоже это видел, рассказал мне, что слышал от своего отца, а тот от деда своего друга, что когда Саракашу нужны новые рабы, он выпускает к нам своих слуг. Они подстерегают путников и караваны и через глаза вырывают их Души из тел. Их они уносят с собой чтобы превратить в зайданов. Пусть покарает меня Аллуит, если я лгу! Дальше этой дорогой идти нельзя. Беда будет.
Митр выпрямился, поджал губы, положил руку на плеть.
— Повелитель Судеб неспроста соединил наши дороги с чёрными тропами Саракаша,— продолжал хаммадиец, глядя на царевича снизу вверх.— Всевышний остерегает нас. Нельзя возвращаться этой дорогой! Где Саракаш там и Гюлим, а где Гюлим там и Минра, и Анахатт и другие дэвы, да будут прокляты Алуитом их имена!
Он говорил, не замечая ни опасно сузившихся глаз царевича, ни багровеющего лица, ни хищно раздувающихся ноздрей.
— Нагрузим одного из верблюдов золотом и прогоним в пустыню. Он отвлечёт дэвов и они не заметят, какой дорогой мы пойдём! Иначе нельзя, господин. Беда настигнет нас хоть в объятиях жены, хоть на пороге бетеля…
— Трусливый шакал! Вшивый курдюк! — рявкнул царевич, замахиваясь кнутом.— Я платил золотом чтобы ты указывал дорогу, а не пугал меня байками! Или может ты женщина прилепившая бороду мужа?!
Хаммадиец содрогнулся, отскочил на шаг, прижимая ладонь к свежему рубцу на щеке. В глазах его разгорался огонь ярости, но он не был столь глуп, чтобы выказывать её при царевиче.
— Можешь засечь меня до смерти, господин…— голос его дрожал.— Но беду это не остановит…
Митр бросил плеть, с певучим звоном выхватил саблю. Взмахнул, но не ударил. Кто-то перехватил его руку. Он стремительно обернулся. Его помутневший от бешенства взгляд впился в холодно-зелёные глаза Феранора.
— Пусти!
— Что он такого сказал? — спокойно спросил эльдар.
Он выразительно зыркнул на проводника. Тот понял, взглянул с благодарностью и быстро убрался подальше.
— Этот… shipazi… вздумал пугать меня!
— Я слышал, он повторял «саракаш». Забыл, это какой-то ваш царь или…
— Не наш! — отрезал Митр.— Он правил царством к северу отсюда, полтысячи лет назад, но верблюжатники до сих пор связывают с ним все беды.
Он с лязгом вложил саблю в ножны, позвал своего помощника из сафуадов.
— Артабан! Приказываю вырыть яму и похоронить несчастных. Ночевать здесь не будем.
От Шандаары их отделяли каких-то четыре дня.
[1] Я прихожу к Создателю от Зла (первые слова атраванской молитвы)
[2] Фраза переводится как «уходи в пустыню», а известный жест отвращает Зло.
Со стороны пустыни дул сухой жаркий ветер, но Дарик стучал зубами и кутался в плащ не в силах согреться. Пальцы занемели, уши не ощущались вовсе. Не исключено, что отвалились где-нибудь по дороге. Накалившаяся на морозе маска жгла кончик носа, но приходилось терпеть. Перед ним были врата Шагристана.
Трудно было поверить, что только утром он ещё находился в окрестностях Аль-Амаля, но за несколько часов преодолел расстояние, которое караван проходит за месяц. Для этого ему пришлось воспользоваться дорогой, о которой не знал ни один купец Атравана.
Гюлим называл её
«Пройдут годы, прежде чем я научусь проходить через него без охраны,— подумал Дарик, проезжая вдоль вереницы возов, вьюченных ослов и верблюдов образованной купцами и ремесленниками желающими попасть в Шагристан.— Эти унылые затянутые туманом равнины, ледяные ветра, а обитатели… Не будь рядом Гюлима, меня разорвали бы вместе с конём!»
