О том, что выбор был отчаянный, свидетельствуют стихи из той же книги, что и процитированные (они стоят рядом): “Ритмический рисунок…”. Он хлопнул дверью. За ней остался и негласный запрет на выход за пределы регулярного стиха. И, не слишком склонный к этой форме стихописания, он “распечатывает” верлибр. Свобода так свобода. Размышления неподдельно горьки: “нам всем предстоит / умереть / и хорошо бы сделать это / по-человечески”. К верлибру, однако, Чкония остался все-таки прохладным. И уже в этом опыте проговаривается: “…хорошо / если вечер дождливый / накиньте старый плащ / (именно старый плащ / а не модерную куртку) / отправляйтесь бродить / по тихим переулкам…”.
“Перед паузой” - пожалуй, единственная книга, где он отдает заметную дань нерегулярному стиху. Более ранняя “Слободка. Мариуполь” (1990) - включает верлибр “Если выйдешь из калитки…”. Не в “старом плаще” сочиняется и “Нью-Йорк в ритме джаза” (“Перелетная птица”, цикл, не ставший отдельной книгой), свободный, с широким дыханием опус. Вполне удавался автору и белый стих. Однако ностальгия по “старому плащу” (вспоминается Булат Окуджава, хотя у него: “…и новый плащ надену, / И пред тобой пройдусь, / Как поздний лист, кружа…”) - одно из самых естественных состояний Чкония-поэта.
Его борения с самим собой плодотворны, он весь из них состоит. Именно эта способность - вовлекать себя в противоречия, попадать в самую сердцевину их клубка, а потом, выпутавшись, наматывать их на локоть - дает в итоге лучшую лирику автора. Героини его стихов прежде всего привлекают поэта возможностью вступить с ними в борьбу, в любовный поединок.
В ранних стихах проводником для него часто бывал Осип Мандельштам, хотя присутствие его точнее, пожалуй, следует именовать нравственным ориентиром (см. названия первых двух книг и даты их выхода к читателю, по тем временам в них заключался отчетливый для посвященных вызов - “Звук осторожный”. 1976. Вступительное слово А. Цыбулевского. Тбилиси. Мерани; “Подводный камень”. Москва, “Советский писатель”. 1986). Чкония и позже, в стихах 2002 года (“Я вернулся в мой город - и дальше по тексту любому…”), сверяет часы прежде всего с Мандельштамом. Что касается современников, довольно заметной - помимо Межирова - представляется оглядка на старшего по возрасту Владимира Соколова: “О, музыка, спаси меня, спаси!” (“Предощущение”). Обращение к Соколову часто выдает попытку Чкония разобраться именно в собственных ощущениях. И это при том, что лирика Соколова прозрачна, хотя и осенена присутствием тайны и вины, которых поэт не собирался раскрывать, но и расставаться с ними тоже не намеревался, всегда оставляя за кадром. Чкония не особенно скрытничает, оглядка на мэтра не отменяет присущей его эмоциональным стихам чувственной интонации, которой у Соколова не наблюдалось.
Однако живым и непосредственным учителем Чкония был в его молодые годы не кто иной, как Александр Цыбулевский - фигура полулегендарная и, увы, полузабытая. Ему посвящено одно из лучших стихотворений книги - “Владелец шарманки” (по названию одной из книг самого Цыбулевского), в котором, между прочим, нет ни слова о шарманке как таковой. Она звучит в самом стихе с его сдержанной тональностью и акварельностью ритмического рисунка. Это стихи о надежде: “Поманила - и столько наобещала, / И едва не свела с ума. / Все начнется сначала. Начнется сначала. / Только выйдем за те дома”.
Годы оглядок и скрытой фронды - давно позади, но это не могло не отразиться на стихе. Рамки прежнего книгоиздания, в которых выходили первые книги Чкония, включенные теперь в “Избранное”, не давали простора ни верлибру, ни эротической лирике. Любовная история недосказана в прежних стихах, поэт к ней все еще не остыл. Строгая муза достаточно часто напоминала о семейных ценностях: стихи о дочери, о сыне. Но воображение сопротивляется.
Не увядает в его стихах очарование грузинских пейзажей, неповторимость колорита грузинских селений и городов, звуков языка его матери. Он недаром заключает книгу избранного стихотворением памяти Яна Гольцмана, поэта и переводчика грузинского фольклора (“Грузинское стихотворение”. Два последних катрена): “Ветка к ветке, камень к камню - /Свить гнездо, сложить дорогу… / Протянись твоя рука мне - / Сразу чувствую подмогу! // И по-русски: скоро-скоро! / По-грузински: чкара-чкара! / Чок да чок - бычок Никора… / Чок да чок - бычок Цикара…”.
В ряду своих сверстников и современников Чкония не затерялся. Более того, в качестве главного редактора собирает их под обложкой успешно начатого и продолжающего выходить в Германии журнала “Зарубежные записки”. Возможно, решающую роль в этом начинании сыграла присущая Чкония-поэту манера - щедрость, широчайший жест, с которым он дарит читателю города и страны: “Я сочиняю эти города, / Угадываю, чую по наитью” (“Экскурсовод”).
