Хонеккер мечтал, что его детище отпразднует вековой юбилей, и частенько приговаривал: “Стена простоит еще сто лет, пока не будут устранены причины, обусловившие ее возведение”. Но воздадим славу Господу, что такие условия появились гораздо раньше… Как всякий сумасшедший, Хонеккер не ограничился строительством только стенки, а почему-то, уже в самые казалось бы благополучные семидесятые, под зданием Госсовета на шестиметровой глубине вырыл бункер, состоявший из нескольких комнат с велюровыми обоями, вентиляцией и тридцатиметровым подземным выходом во двор. Но и это его не спасло…
Никита рассказал мне:
- Когда родители опять в 1975 году вернулись в Париж, мы с папой поехали в Берлин. Он хотел посмотреть на этот город. Как бы глаза в глаза. Ведь он был в Сопротивлении, арестован гестапо в 1943 году, его пытали двенадцать дней в ледяной ванне, а потом отправили в Бухенвальд. Освободили союзные войска… он вернулся в Париж настоящим скелетом, еле стоял на ногах. Немцы сделали ему операцию, вырезали огромный кусок якобы “лишней” вены на предплечье.
- И как же, Игорь Александрович* приехал в Берлин после тридцати трех лет? Ведь он боролся с фашизмом и для него каждый немец должен был олицетворять нациста. Что он сказал?
- Мы, конечно, тогда приехали с папой в ФРГ. И то, что он увидел, поразило его. Он плакал от счастья и сказал, что несказанно рад видеть свободную и процветающую Германию. Я хорошо помню, - продолжал Никита, - 22 июня 1941 года. В день вероломного нападения на СССР немцы решили провести профилактические аресты по всей Франции. По спискам, найденным немецкой комендатурой в Парижской полицейской префектуре, гестапо арестовало во Франции тысячи русских эмигрантов, в том числе и Игоря Александровича. В числе арестованных были и священники, и таксисты, и интеллигенция… Отца, как и других, поместили в транзитный лагерь Компьень. Евреи из посаженных в этот лагерь были выделены в особую, отгороженную колючей проволокой зону. Русские содержались в лагере Компьень без допросов и судов, а скорее на всякий случай, для устрашения. Спустя три месяца всех заключенных, кроме евреев, освободили. Компьеньский лагерь был транзитным и подведомственным Вермахту. Его начальника по фамилии фон Нахтигаль в русской среде звали Соловей. Для русских, находившихся в лагере, Нахтигаль разрешил посещения родственников и продовольственные передачи. Соловей смотрел сквозь пальцы на то, что русские делились чем могли с еврейской частью лагеря. Нахтигаль ни на кого не повышал голос, характер у него был ровный, он разрешил устроить в одном из бараков самодельную церковь. Русские сколотили из подсобных материалов подобие алтаря, нарисовали иконы. Священники, а их в Компьене было много, освятили церковь и начали служить.
Однажды мне родители сказали, что к нам на чашку чая придет необычный гость, немецкий офицер. Это был Нахтигаль. Наверное, сегодня это может показаться диким, почти неправдоподобным, но это было именно так. Он посетил и другие русские семейства, побывавшие в Компьене. К этому времени Игорь Александрович уже участвовал в антинацистском подполье и активно помогал матери Марии (Скобцовой).
Гость прибыл вовремя, в руках у него была кожаная палочка - стек. По-французски он говорил с акцентом. Он разрешил мне посмотреть его серую армейскую фуражку с распластанным оловянным одноглавым орлом. Начальство не одобряло отношения Нахтигаля к заключенным, и он был отправлен на Восточный фронт. После поражения Рейха союзники обнаружили в его личном деле должность “начальник лагеря” и арестовали.
Но Компьеньские русские написали в Нюрнбергский трибунал петицию с обстоятельным рассказом об отношении к ним Нахтигаля в 1941 году. Суд не нашел в его деле состава преступления и оправдал его подчистую…
