– Внял! Услышал! Спас! Есть Бог, есть! Слава ему! Слава! Выпью чуток, поправлюсь, и всё – ни глотка, никогда!..
ЭПИЛОГ
Кирилл Евсеев бросил пить! Просят – подносят – уговаривают – не пьет!
Не верите?..
И я не верю…
Никитке семь лет. Через несколько дней ему в школу, в первый класс идти. Честно говоря, не хочется. Совсем недавно ходил он в подготовительный класс. Тетенька (она учительницей оказалась) пришла, сказала: «Ходить надо. К первому классу готовиться надо». Дни, часы назвала. Никитка не сразу запомнил, но потом вместе с другими пацанами и девчонками-подготовишками разобрался. Он смышленый, Никитка, самостоятельный…
…В школу ходить Никитке не очень понравилось. Не привык рано вставать. Не привык всякую там дисциплину соблюдать – тихо за столом сидеть, когда тихо сидеть не хочется. Не привык руку поднимать, разрешения спрашивать, например тогда, когда сидеть на уроке надоело и на улицу сбегать хочется.
К воле с рождения привык, к свободе. Уже тогда, когда Никитке три-четыре года было, мама его, бывало, из дома на целый день куда-то уходила, его одного под замком оставляла. Положит краюху хлеба да несколько картошек на стул, воды в кастрюльку нальет (стакан малец перевернуть может, да и не было его – стакана) – и живи как хочешь. Выползет Никитка из-под засаленного одеяла, сбегает босиком по холодному полу к ведру помойному, справит нужду, наестся хлеба, картошки, запьет водой – и весь день свободен.
Можно стул к окну подтащить – придвинуть, залезть на подоконник и в соседний двор смотреть. Там дяденька машину ремонтирует, тетенька белье на веревку длинную вешает. Красивое белье – простыни белые, полотенца по краям петушками красными украшенные, трусы черные, голубые, в полоску.
Можно по комнате ходить или бегать, на стене грязным пальцем разные красивые узоры рисовать. Намочишь палец в кастрюльке, в воде, которую пьешь, о дверцу печки саженную, – она почти всегда холодная – потрешь и рисуй…
Подрос Никитка – вообще жить веселее стало. Мать перестала его на замок запирать. Проснется Никитка, посмотрит на материнскую постель, если мать еще лежит (она, как и Никитка, поваляться в постели любит) – бежит к ней понежиться. Если матери нет, натянет штаны почти новые, только на гуюшках да коленях залатанные, накинет телогрейку, которую ему и маме какой-то мамин друг оставил-подарил, и – к соседям, которых много раз раньше в окно разглядывал – тете Фене и дяде Ване Голобоковым.
Прибежит, встанет у дверей на пороге и стоит, молчит – ждет, что хозяева первыми скажут. А что они скажут, от их хозяйского голобоковского настроения зависит.
– Ну чё, паря, поди-ка, еще не ел сегодня? – спросит дядя Ваня и на скромное молчание Никитки сам же ответит: – Конешно, не ел! Ну-ка, мать, накорми мальца!
Если же от дяди Вани перегаром пахнет, голос его – тише, с дребезжатинкой внутри:
– Иди, сам пожрать проси. Меня она (кивок в сторону тети Фени) за вчерашнее языком как наждаком точит. Перехватил я вчерась – вот и злится. С рейса вернулся – ну, с устатку и принял. Понимать бы должна. Баба она баба и есть… Слово скажешь – десять в ответ… Ты-то жениться не надумал? Ну и правильно, не женись. Маята одна…
К тете Фене Никитка сам не подходит – и стесняется, и побаивается. Строгая она, тетя Феня, и почему-то всегда, когда суп или чай Никитке наливает, его маму так ругает, что Никитке от обиды за мать плакать хочется. Однако есть еще сильнее хочется, и потому Никитка не уходит – ждет приглашения тети-Фениного. Иногда ему ждать долго приходится, хотя тетя Феня, конечно, прекрасно знает зачем он пришел и чего ждет… «Такой уж у нее характер супротивный, – говорит дядя Ваня, – змеишша настоящая…»
А вообще дядя Ваня и тетя Феня Голобоковы люди хорошие. Побухтят, поворчат на разные лады, но голодным за дверь не отправят…
Вообще-то люди все у нас добрые. И государство у нас доброе. Недаром же для ребятишек изголодавшихся, худобы-хурды многострадальной, особенно из семей безработных, в которых папы и мамы от безысходности в пьянь провалились, откормочные пункты созданы. Названия у этих пунктов красивые. «Задорами», «Гвоздиками», «Солнышками», «Подсолнушками» они называются. Посмотришь иной раз на эти цветастые, тепленькие названия – кажется, что страна наша ими, как в древности когда-то люди-боги теплоземельные листочками красивыми, мягонькими стыд свой прикрывает.
Однако, как бы там ни было, подрос еще чуток Никитка и к Голобоковым почти перестал ходить, в «Задор» его определили. Пришла тетя какая-то добрая-предобрая, осмотрела жилье Никиткино и мамино, носом похлюпала, поговорила о чем-то с мамой Никиткиной и в «Задор» отвела. Давно это было. Никитка уже и не помнит когда, в каком году. В годах, в месяцах, днях он недавно лишь разбираться стал. В продленку пошел, даже время по часам узнавать научился. Наполовину научился. По маленькой стрелке. К какой цифре маленькая стрелка ближе – тот и час. Начнет, например, к девятке подползать – в школу бежать надо.
