…Рассказ Рогозина сидящие и лежащие вокруг полуразрушенного постамента вождю рабочих и крестьян, борцу со всеми пороками капитализма, в том числе и с пьянством и алкоголизмом, восприняли довольно равнодушно. Им приходилось видеть и слышать и не такое. Жоголевско-евсеевская брага была уже выпита, а бидон служил подушкой уснувшему гостеприимному Алехе Попову.
К своему дому Кирька подошел в темноте. Как и когда прошел день он не заметил и не запомнил.
Как и когда проходит день, неделя, месяц, год, жизнь, не замечают и не запоминают миллионы россиян, отдавших себя во власть смертоносному пороку, во власть хмельному безумию.
…Заходить в дом Кирька не стал. В доме Юлька. В доме крик, ругань, упреки, слезы.
Кирька привычно прошел к сараю, где хранил свои удочки, спиннинг, ящик с разными мелкими рыбацкими принадлежностями – крючками, блеснами, поплавками, мотками лесок и т. п. Там же, в сарае, словно верный конь в стойле всегда в боевой готовности терпеливо ожидал хозяина велосипед. Кроме того, как и все селяне, Кирька и Юлия в сарай складывали все то, что могло пригодиться и зачастую никогда не пригождалось в хозяйстве: мотки проволоки, пустые бутылки, пустые коробки из-под стиральных порошков, вдребезги разбитые сапоги и ботинки и т. д.
Аккуратно, без скрипа-стука, открыв дверь сарая, Кирька встал на четвереньки и пополз в темноту. Идти в полный рост было опасно – того и гляди напорешься на какой-нибудь гвоздь или крюк, наступишь на тяпку или грабли. Нащупав в углу груду мешков из-под картошки, Кирька ткнулся в них головой и провалился в липкую бездну хмельного сна.
Проснулся Кирька в темноте. Пахло мышами и гнилой картошкой. Страшно болела голова…
Так просыпаются тысячи россиян…
Долго лежал в мутной, тяжелой полудреме, приходя в себя.
Так приходят в себя тысячи россиян…
…Из темноты все четче и четче выступали серо-белые росчерки щелей на стенах сарая. Светало. Скоро должна встать Юлька. У нее навада вставать до солнца. Встает и сразу или по дому шарашится – стирку, уборку разведет, или в огород – к грядкам своим. Поднимешься – ни пожрать, ни попить. Приходится самому чайник ставить, хлеб нарезать. Вчерашнюю картошку, кашу разогревать.
Вон телик посмотришь – душа плачет. Там бабы мужикам и кофе в постель, и массаж такой – мужики от блаженства ногами сучат. Кофе в постель – ладно, не надо. Не приходилось – и хорошо. Непонятно, как это можно руки, харю не сполоснув, за жратву, питье приниматься. Мало ли за что руками ночью держался, мало ли какие места чесал…
И вообще Юлька не баба – бомба. Чуть чего – в рев, в слезы-вопли. Ну подумаешь, выпьешь при случае граммульку-другую, примешь на грудь чеплашку. Нет бы понять, приголубить – кошкой верещит и в глаза когтями целится.
Вот и сейчас начнет из кожи вылезать:
– Алкаш! Не мог даже свой день рождения юбилейный по-человечески провести. Проболтался где-то с утра до ночи. Да и ночь, еще узнать надо, где провел. Со всякими свиньями водку жрал. А тут гости приходили. Врать пришлось: туда да сюда по делам ушел. Оно правильно говорят: свинья свинью ищет, вместе в грязи веселее валяться…
Тут и так-то башка по швам расползается… Вон спиннинг. На Баранской, кто-то из мужиков бухтел, ленки на белые блесенки берут. Отдышаться, искупаться, да еще бы пяток ленков прихватить, тогда бы и с Юлькой воевать легче было:
– Да ты что?! И каплю в рот не брал. Рыбачил. Ленки по Баранской пошли. Сказали мужики – поехал глянуть. Действительно – клев. Затянуло. Не мог оторваться. Ни о какой пьянке и думать не думал. Ишь леночки – то, что надо. А ты – «алкаш, алкаш».
За селом Кирьку ополоснуло легким, прохладным, настоянным на травах ветерком. В голове чуточку посветлело. Кирька медленно, без натуги крутил педали. Мимо проплывали березовые рощицы, покрытые цветами луга. Иногда с них при приближении Кирьки тяжело, неохотно поднимались журавли. Настроение улучшалось. Даже воинственный настрой, с каким Кирька готовился к неизбежной встрече с Юлькой, начал ослабевать, откатываться на запасные позиции.
Вспомнился анекдот.
«– Ты почему пьешь? – спросили одного алкаша.
– Из-за жены. Плохая она у меня. Постоянно ругается, злится. Доброго слова от нее не услышишь. Пилит и пилит. Вот я и пью.
– А почему она у тебя такая плохая?
– Так я же пью…»
…Между двух березовых рощиц полыхнул костерок. Кирька притормозил. Ни людей, ни дыма. Но костер-то горит. Загадка. Кирька остановился, положил велосипед на обочину, пошел к костру. Горит…
И только тогда, когда до костра оставалось несколько шагов, разглядел – понял: на маленьком, с муравьиную кучку бугорочке, тесно прижавшись друг к другу, алели-пламенели саранки. Их кудрявые головки походили на язычки пламени. Над стайкой саранок порхала стайка таких же красивых бабочек…
Красота-то какая!
