Даже когда он в первый раз пытался похитить её, была не до конца уверена, что это Макар. Таисия решила, что сможет спастись, только подыграв похитителю, и перешла к действию.
Когда пани Анна перестала всхлипывать, Григорий Филиппович помог ей подняться с пола. Янек вздохнул с облегчением. Мысленно поблагодарил Зоиного отца за то, что он помог спасти мать от истерического припадка.
Пани Анна предложила чай, Григорий неожиданно для всех согласился.
За столом сидели молча, Зоя не смотрела на отца, время от времени она краснела. А Григорий поглядывал то на неё, то на Янека. Он жадно делал глотки, обжигаясь горячим чаем. Думал, что обожжёт сейчас горло и не сможет вымолвить ни слова. Так ему хотелось уйти молча.
Перед ним сидела его взрослая распутная дочь. Григорий пытался понять, есть ли у него к ней любовь, но не нашёл в сердце это чувство. И неприязни не было, только пустота. Словно это и не дочь вовсе, а посторонний человек. И он поймал себя на мысли, что рад такому стечению обстоятельств.
Молчание затянулось. Время уже приближалось к полуночи. Григорий понимал, что нужно действовать. Решил не тащить Зою домой, не позорить своё доброе имя криками и разбирательствами. Ведь дома он точно не сдержался бы и высказал ей всё, что думает, а возможно и поколотил бы.
Вдруг вспомнил, как Евдокия говорила, что не позволит бить дочь. А Григорию Филипповичу ой как не хотелось сейчас расстраивать Дунечку. И клятва перед Прохором уже не терзала его. «Пусть лучше так, чем за заключённого…» – думал он.
А потом встал из-за стола, поклонился Анне, посмотрел на Зою и сказал, сам не ожидая этих слов:
– Не хочу больше видеть тебя. Все болтают, что ты бегаешь по мужикам, смеются надо мной за глаза. Мне от тебя с Макаром вот как досталось, – Григорий поднял руку выше головы и продолжил: – Живи как хочешь. Ты выбрала свой путь сама. Этому же учит ваша революция?
Зоя посмотрела на отца. Их взгляды встретились. Но девушка не увидела в глазах Григория ярости и злости, она узрела в них только пустоту и безразличие.
Янек подошёл к Григорию Филипповичу, встал перед ним на колени и произнёс:
– Я прошу руки вашей дочери! Позвольте мне жениться на ней.
Но Григорий оттолкнул Янека, потом наклонился, схватил его за лицо. Посмотрел в глаза юноши сверкающими глазами.
Повернулся к Анне, поклонился и вышел из дома не оглядываясь.
Зоя сидела как вкопанная. Янек поднялся с пола, подошёл к матери.
– Маменька, благословите нас! – сказал он.
– Утром поговорим, – пробормотала Анна и ушла в свою комнату.
Янек смотрел ей вслед, а потом подошёл к Зое, обнял и прошептал:
– Ну вот и всё, Золо́то моё, не нужно нам никуда бежать. Что же ты плачешь любимая?
– Не хотела я так, Янек, – всхлипывала Зоя. – Все против нас…
Юноша вытирал слёзы с Зоиных щёк, целовал и приговаривал:
– Ну и пусть все против, зато теперь ты моя навсегда. Никому тебя не отдам, любимая!
Григорий Филиппович шёл домой по ночному городу. Снег летел в глаза. Сердце стучало бешено. Тревожился за дочь, оставленную в чужой семье на произвол судьбы. Несколько раз возвращался к дому Левандовски. Стоял долго, раздумывал. А потом уходил опять.
Когда открыл дверь своей квартиры, то Евдокия бросилась к нему.
– Извелась я вся, Гришенька, – пролепетала она. – Где же Зоя?
Григорий небрежно оттолкнул жену:
– Мёрзлый я, дай раздеться, – проворчал он.
– Зоя-то где? – повторила жена.
– Нет у нас больше Зои… – ответил Григорий. – Нет у нас больше никого, Дуся: ни сына, ни дочери. Как я сразу не понял, что Мария забрала с собой души наших детей. Оба как сумасшедшие живут, потому что без души. Предали они меня, и Мария предала.
Григорий сел на стул, руками схватился за голову.
– Ты куда Зою подевал? – Евдокия повысила голос. Подошла к мужу, убрала его руки от лица. Посмотрела ему в глаза.
– Там осталась, у поляка своего. Она там нужнее. Чего стыд домой тащить?
– Да как же так, Гришенька? – запричитала Евдокия. – Вот прямо так и оставил незамужнюю? Судачить начнут…
– А ещё не начали? – заорал Григорий во всё горло.
И сразу затих.
Евдокия задрожала, опустилась на стул. Долго не могла унять дрожь.
Григорий Филиппович продолжил, но уже тише:
– И не вздумай ходить туда и её к нам не пускай. Она добровольно осталась в семье шляхтичей. Забудь про неё, Дунечка.
Голос мужа стал более ласковым.
А Евдокия тихо-тихо ответила ему:
– Да как же я забуду-то её. Она же мне как кровиночка. Я же её с малых лет воспитала. Вот как забыть? Из сердца вырвать? Так ведь живая же, нельзя так, Гришенька.
– Так не ты ли её сама туда отпускать начала раньше меня? Не ты ли попустила и сделала её слишком вольной? Мне даже страшно представить, что ещё вы от меня скрыли. Выбирай сейчас, Евдокия: или ты остаёшься со мной, или вслед за Зоей пойдёшь к Левандовски. У них места всем хватит.
Сердце Евдокии Степановны разрывалось.
– Да как же я от тебя уйду, Гришенька? – и еле слышно прошептала, словно и не хотела, чтобы муж услышал: – Ребёночек у нас будет. Но с Зоей видеться ты мне не запретишь! Вот хоть что делай. Захочу и пойду к ней.
