– С одним отличием, милый, – отвечала она, воодушевляясь, – а именно: все это, если угодно, не мои дела. Я смотрю на них со стороны, но сама, слава богу, не сижу в той же лодке. Зато сегодня, – прибавила миссис Ассингем, – сегодня на Итон-сквер я все как следует разглядела.
– И что же ты увидела?
Но Фанни снова пришла в задумчивость.
– Ах, очень многое. Даже больше, чем раньше. Боже, помоги мне! Я словно смотрела их глазами – я имею в виду двоих других. Как будто что-то такое случилось, – не знаю, что, разве только те дни вместе с ними в гостях так подействовали, – отчего происходящее стало яснее, или это просто у меня в глазах прояснилось.
Впрочем, в глазах бедняжки, обращенных к собеседнику, отражалась не какая-то особая прозорливость, а нечто, хорошо знакомое полковнику по долгому опыту. Очевидно, ей хотелось убедить его в том, что все обстоит как нельзя лучше, но для этой цели, как видно, были совершенно необходимы две большие сверкающие слезинки. Они оказали на Боба Ассингема свое обычное действие: он понял, что нужно позволить ей убедить себя, причем именно так, как ей того хочется. Он готов был согласиться с доводами жены, как только сумеет уловить ход ее рассуждений. Вся беда в том, что рассуждения ее развиваются совершенно непредсказуемо, с самыми неожиданными зигзагами и поворотами. Вот, например, удивительный поворот – слова Фанни о том, что ей открылось во время сегодняшнего визита.
– Я как будто понимала даже лучше, чем они сами, что их заставляет…
– Что их заставляет?.. – подсказал полковник, поскольку Фанни вдруг умолкла.
– Что заставляет князя и Шарлотту относиться ко всему этому именно так, а не иначе. Очень возможно, им было довольно трудно понять, как к этому нужно относиться. Можно даже сказать в их защиту, что они это поняли далеко не сразу. Но сегодня, говорю тебе, – продолжала она, – я словно вдруг каким-то ужасным образом начала видеть их глазами.
При этих словах Фанни вскочила, словно желая отряхнуться от столь противоестественного явления. Но она осталась стоять на слабо освещенной лестничной площадке. Полковник, неизменно сухощавый и поджарый, с характерной белизной горных снегов в области галстука, жилета и воротника рубашки, наблюдал за женой, и оба они в этот поздний час, посреди притихшего дома, могли сойти за парочку авантюристов, которых носит по всему свету и которые в трудную минуту решились искать себе полночного пристанища в каком-то Богом забытом углу. Взгляд Фанни машинально скользил по картинам и безделушкам, чересчур обильно украшавшим стены лестницы и площадки и в силу долгой привычки уже не способных вызвать ни приязни, ни сожаления у своих владельцев.
– Я вполне могу вообразить, как все у них получилось, – сказала Фанни. – Понять это очень легко. Но я не хочу оказаться неправой, – воскликнула она тут же. – Ни в коем случае не хочу оказаться неправой!
– Ошибиться, ты хотела сказать?
Ничего подобного! Она прекрасно знала, что хотела сказать.
– Я никогда не ошибаюсь. Но – мысленно – я совершаю преступления. – Она заговорила с большим чувством: – Я – ужасный человек. Иногда мне как будто становится безразлично, что я сделала или о чем думаю, воображаю, чего боюсь, с чем смиряюсь. Когда я чувствую, что сделала бы то же самое снова, что я и сама способна совершить что угодно!
– Дорогая! – вставил полковник, перебивая ее пылкую речь.
– Да, если бы ты довел до того, что во мне проснется моя «натура». Но, к счастью для тебя, до этого пока ни разу не доходило. Но я ни в коем случае не хочу защищать их или оправдывать, – объявила она внезапно.
Ее собеседник призадумался над этими словами.
– От чего же их защищать? Ведь ты, похоже, окончательно уверилась, что они ничего предосудительного не совершили.
Фанни слабо встрепенулась.
– Просто я неожиданно испугалась. То есть встревожилась: вдруг Мегги что-нибудь такое подумает.
– Но ведь, по твоим словам, вся суть как раз в том, что Мегги ничего такого не думает?
И снова Фанни ответила не сразу.
– В этом совсем не «вся» суть. Я вообще уже не знаю, можно ли тут увидеть «всю» суть. Столько всего носится в воздухе…
– Ах, в воздухе! – суховато вздохнул полковник.
– Но ведь то, что носится в воздухе, рано или поздно всегда спускается на землю, правда? А Мегги, – продолжала миссис Ассингем, – очень своеобразная девочка. Раз уж я сегодня столько всего увидела нового для себя, то и ее увидела тоже как-то по-новому, сама толком не знаю, почему.
– Почему бы это? – И так как жена промолчала: – Были какие-то признаки? Она держалась не так, как обычно?
– Она всегда необычная, настолько не похожа на других, что трудно было бы заметить, если она вдруг станет не похожа на саму себя. Но глядя на нее, – заметила Фанни после короткой паузы, – я начала по-другому о ней думать. Она отвезла меня домой.
– Домой, сюда?
