– Никогда! – непреклонно повторила жена. И безжалостно продолжила: – Помнишь, что я сказала тебе давным-давно, еще до их свадьбы, когда Шарлотта приехала так неожиданно?
Пожалуй, ответную улыбку полковника никак нельзя было назвать жизнерадостной.
– Душа моя, чего ты только не говорила в свое время?
– Уж наверное, так много всего, что раз-другой нечаянно сказала правду! Во всяком случае, я была права, как никогда, утверждая, что Мегги – такое существо, которому просто невозможно сказать о плохом. Ее воображение просто-напросто закрыто для подобных вещей, ее разум наглухо запечатан. А потому, – закончила Фанни, – именно это теперь и произойдет. Ей придется раскрыть свой разум.
– Понимаю, – кивнул полковник. – Открыть его плохому. – Он опять кивнул, можно сказать – кивнул бодро, как будто успокаивая ребенка или сумасшедшего. – Очень, очень плохому.
Но его жена, раз воспарив духом, сумела не только удержаться в заоблачной выси, но и подняться еще выше.
– Впервые в жизни она откроет для себя Зло с большой буквы, познает его, ощутит во всей его неприглядности. – По такому случаю Фанни не пожалела красок: – Его грубое прикосновение, его неотступное леденящее дыхание. Разве только, – сделала оговорку миссис Ассингем, – разве только пока это всего лишь подозрения и страх (если дело не пойдет дальше). Посмотрим, довольно ли будет небольшой дозы тревог и беспокойства.
Полковник раскинул мозгами.
– Довольно для чего? Для того, чтобы разбить ей сердце?
– Для того, чтобы встряхнуть ее! – несколько непонятно отвечала миссис Ассингем. – Ровно настолько, насколько ей нужно, разумеется. От встряски нужной силы ее сердце не разобьется. Просто это заставит ее, – пояснила Фанни, – заставит ее раз в жизни что-то понять.
– Но разве не жаль, – заметил полковник, – что именно это что-то будет для нее особенно неприятно?
– Ах, «неприятно»! И должно быть неприятно, чтобы она хоть чуть-чуть начала соображать, что к чему. Должно быть неприятно, чтобы она очнулась от спячки. Должно быть неприятно, чтобы она решилась жить!
Боб Ассингем стоял теперь у окна, тогда как его жена медленно прохаживалась взад-вперед. Он раскурил сигару, дабы поддержать убывающий запас терпения, и как будто старался попасть в такт Фанни, следуя взглядом за ее перемещениями по комнате. В то же время он не мог не признать, что она наконец-то добилась небывалой ясности изложения, и выразил свое восхищение, возведя глаза к скрывающемуся в сумраке потолку, как бы от полноты чувств. Подумав, полковник измыслил ответ, какой, по его мнению, предполагали слова жены.
– Решилась жить… Ах да, ради ребенка…
– Да ну его, этого ребенка! – воскликнула Фанни, внезапно останавливаясь. Никогда еще полковника так не осаживали. – Жить ради отца, бедненький ты мой дурачок, а это совсем другое дело! – Миссис Ассингем вся просияла, и даже ее многочисленные украшения засверкали, словно озаренные блеском истины, воссиявшей после стольких трудов и мучительных поисков. – Жить ради ребенка всякий болван сумеет. Ее мотивы будут куда оригинальнее. Посмотрим, что у нее получится. Она должна будет спасти его.
– Кого «спасти»?
– Спасти своего отца, чтобы он не узнал то, что знает она. Вот это задача! – Фанни как будто воочию увидала вышеозначенную задачу в глазах собственного мужа и на этой драматической ноте закончила разговор: – Спокойной ночи!
Но что-то в ее манере или, по крайней мере, в последнем великолепном рассуждении, вдруг разом вознесло ее мужа на равную ей высоту, и он догнал ее на лестничной площадке с взволнованным возгласом:
– Знаешь, это прямо-таки здорово!
– «Здорово»? – переспросила она, обернувшись у первой ступеньки.
– Я хотел сказать, прямо-таки прелестно.
– «Прелестно»?
Все-таки еще и сейчас между ними действовал тот же закон: она воплощала собой трагическое, он – комическое.
– Я хочу сказать, это довольно-таки прекрасно. Ты же сама говорила… Только, – прибавил он в порыве вдохновения, как будто эта мысль внезапно осветила прежде неясные для него логические связи, – только я не совсем понимаю: если уж она из заботы о нем пускается на такие штуки, что всем это кажется «чуднó», почему из той же самой заботы она раньше не сообразила, что происходит?
– Ах, то-то и оно! Именно об этом я и сама себя все время спрашивала. – Фанни внимательно рассматривала ковер, но потом снова подняла глаза и проговорила, глядя мужу прямо в лицо: – Вот ведь какая тупость!
– Тупость?
– Да, я была очень тупа во многих отношениях, ведь в последнее время я так часто задавала себе этот вопрос! Тебе простительно, ты задал его сегодня впервые. А я только сегодня увидела ответ, хотя он все время был у меня прямо перед носом!
– И что же это за ответ?
– Ответ как раз и есть ее необыкновенная совестливость во всем, что касается отца, ее страстная, безоглядная преданность. Так уж это у нее выражается, – объяснила миссис Ассингем, – и я готова согласиться, что это «чудно», чуднее некуда. Но все и началось по-чудному. Ведь он, золотко наше, женился, лишь бы у дочери стало легче на душе, а получилось совсем наоборот, просто как назло!
