Она испытывала искушение поговорить об этом с Джекобом. Просто нелепо, как она всякий раз была рада видеть его. Напрасно Клара убеждала себя, что скучает не по Джекобу, а по той жизни, которой он живет, и по миру, в котором это происходит. Она стыдилась того, что не может насытиться их с Лиской историями. Разве не избегала она всего, что могло напомнить Уиллу о другом мире? Разве не посылала она уже сотни раз это зеркало к черту – и все же слишком часто ловила себя на том, что в отсутствие Уилла прокрадывается в запыленную комнату и заглядывает в стекло, словно оно может показать ей мир, ждущий ее, как запретный плод, по другую сторону. Неужели Уилл чувствовал то же самое? Если да, то он этого не показывал.
Клара сидела в сестринской и писала медицинское заключение для одного врача на завтра, когда в дверях внезапно появилась девушка, которую она прежде заметила в коридоре. Клара даже не слышала, как она вошла.
– Клара Фэрбер? – улыбнулась незнакомка. Клара обратила внимание, что та – несмотря на жару! – в перчатках из бледно-желтой кожи. – Я должна кое-что вам передать. От поклонника.
С этими словами девушка достала из сумки коробочку и, прежде чем передать Кларе, открыла ее. Там, на подкладке из серебристой ткани, лежала брошь в форме мотылька с крыльями, покрытыми черной эмалью. Никогда прежде Клара не видела ничего прекраснее. Она не успела осознать, что делает, как брошь оказалась у нее в руке. Клара с трудом удержалась от соблазна приколоть ее на больничный халат.
– Что за поклонник? – поинтересовалась она.
Уилл ни за что не подарил бы ей такую дорогую вещь. Им едва хватало денег на ежемесячную оплату квартиры. Мать оставила после себя Уиллу и Джекобу квартиру с большой задолженностью.
– Я не могу это принять. – Возвращая брошь в коробочку, Клара укололась.
– Клара.
Незнакомка так произнесла ее имя, словно наслаждалась его звучанием. Откуда та вообще знает, как ее зовут? Ах да, бейджик на халате.
Девушка вытащила брошь и, не обращая внимания на протесты Клары, приколола ей на лацкан.
– Как бы и мне хотелось иметь настоящее имя… – сказала девушка. – Меня зовут Шестнадцатая. Это просто напоминает о всех тех, кто был до меня.
О чем она? Клара увидела на своем пальце каплю крови. Иголка проникла на удивление глубоко. Боже, до чего Клара, оказывается, устала. Слишком много ночных дежурств.
Клара подняла глаза.
У незнакомки было Кларино лицо.
– Оно почти так же прекрасно, как твое имя, – сказала девушка. – У меня много лиц.
Она вновь стала той девушкой из коридора. Да, Кларе было знакомо это лицо. Оно напомнило ей фотографию, оставшуюся Уиллу от матери. Клара попыталась встать, но ударилась коленкой о стол.
Ноги обмякли. Спать. Ей хотелось только спать.
– Веретено, шипы розы… – пренебрежительно бросила незнакомка. – То ли дело брошь.
Женщина билась в истерике. Доннерсмарк не понимал ни слова из того, что она лепетала на своем крестьянском диалекте, воздевая к нему окровавленные руки. У обоих гоильских солдат, которые нашли кричащую кормилицу в коридоре, эта человеческая несдержанность явно вызывала отвращение, но даже на их каменных лицах читалось некое подобие ужаса, заставлявшего ее голосить на весь дворец.
– Где императрица?
– У себя в будуаре. Никто не осмеливается ей сообщить, – ответил солдат с карнеоловой, как у его короля, кожей. Охранять дворец Амалии отбирали только таких.
«Никто не осмеливается ей сообщить». Вот они и пришли к ее адъютанту. Видит бог, Доннерсмарк предпочел бы принести дочери своей прежней повелительницы другие известия. Особенно сейчас, когда Амалия без лишних вопросов снова приняла его на службу, после того как он исчез на несколько недель. О Синей Бороде он рассказал ей сам. Но обо всем остальном – страшных ранах, которые нанес ему слуга-олень, и неделях лечения у деткоежки – умолчал. Лео Доннерсмарк, адъютант императрицы… Даже купеческая дочка, которую он осенью собирался взять в жены, ничего не знала о шрамах на его груди. Ему не хотелось ей объяснять, почему рядом со шрамами остались словно выжженные на коже отпечатки ведьминых пальцев. Его грудь походила на истоптанное, превращенное в грязное месиво поле битвы, но это еще не самое страшное. Почти каждую ночь во сне Доннерсмарк превращался в ранившего его оленя, и ему оставалось лишь молить зловещего бога, покровителя воинов и солдат, сохранить ему тот облик, который полюбила его невеста.
Множество комнат и переходов отделяло покои Принца Лунного Камня от покоев его матери. В конце концов, ребенок не должен тревожить сон Амалии. Вот почему в это утро до нее еще не дошло страшное известие.
