Игрок провел пальцами по великолепной раме. Лилии на ней до того походили на настоящие, что в их чашечки то и дело по ошибке залетали насекомые. Другого столь же талантливого серебряных дел мастера найти так и не удалось. Волунд. Жизнь его закончилась печально. Этот мир оказался ему совсем не на пользу.
Стекло между идеальной формы серебряными цветами явило Игроку его настоящий облик. Зеркала без него не пропускают. Большой недостаток, но все попытки изменить это правило были тщетными. А еще остальные эльфы настаивали, чтобы Игрок дал свое лицо Семнадцатому – ребяческая попытка наказать брата за то, что протолкнул собственную идею. В конце концов, Воин отдал свое Шестнадцатой. Огорчительно, что этих двоих они потеряли, но Игрок всегда считал, что шансы выжить, выполняя миссию, у них ничтожно малы.
Восемь веков изгнания. Восемь веков в чужом мире.
Он поднял руку.
Этот мир был добр к нему.
Что о другом можно было сказать не всегда. В этот миг, которого он так мучительно долго ждал, казалось, будто за зеркальным стеклом собралось все, что есть там тягостного и неприятного: забытые поражения, давние враги, ожидавшая его там отсталость, ужасы последних дней…
Он прижал руку к стеклу.
Домой…
На несколько секунд он прикрыл глаза, прислушиваясь к собственному дыханию и ощущая, как меняется вокруг него пространство, его простор и глубину. Запах ему не понравился. В воздухе пахло потерянным временем, поражением и прошлым, забытым настолько, что оно полностью утратило вкус. А еще пахло стихиями фей – землей и водой.
Открыв глаза, Игрок увидел хорошо знакомые вещи, которые слишком долгое отсутствие хозяина сделало чужими. Ужаснее всего в изгнании то, что родина становится мечтой, приукрашенной и очищенной от всего плохого в ней. Но возвращаешься ведь не к образам, которые лелеял все эти века, а в реальность, а она в сравнении с романтизированными картинками видится убогой.
Серебряные колонны, балкон, люстры, пол из стекла… Каким все это кажется пыльным, каким старомодным. Вчера… Найдется ли более безжалостное слово?
Его шаги гулко отдавались в пустом зале.
Когда-то он безумно гордился этим дворцом. Трогательно. Теперь гордиться трудно, сравнивая его со стеклянными башнями, которые касаются облаков.
Игрок, остановившись, схватился за лоб.
Что такое?
Кожа над левой бровью словно содрана. Пальцы нащупали шершавый струп. Нет, это не струп.
Чуть ли не с поспешностью смертного он вытащил из кармана свой зеркальный глаз.
Но да, вон она лежит. Прекрасное тело уже стало распадаться на цветы. А теперь давай покажи мне ее сестер! Вот оно, озеро. Засыхающие деревья, мутная от умирающих лилий вода. Никаких признаков жизни. Неужели проклятие умирает медленнее, чем они? Да. Должно быть, так.
Игрок вернул медальон в карман жилетки – одежда другого мира, к ней он тоже чересчур привык – и уставился на свою правую руку. На тыльной стороне ладони выскочили крошечные шершавые пятна.
«Нет!»
Игрок произнес это вслух, в своем пустом дворце, где стоял такой затхлый, такой тяжелый запах их стихий – воды, земли, где он был наедине со своей яростью и всем своим бессмертным разочарованием.
Какая-то последняя малая частичка… Неужели это возможно? Что от них все же осталась какая-то последняя малая частичка?
Он провел рукой по лицу, шее – ничего. Пока ничего.
Но что-то от них, видимо, уцелело. Что, если эта последняя искра нашла хранителя? Кого-нибудь из их мертвых любовников, смертных слабаков, считавших фей неотразимыми.
Игрок снова достал медальон, но тот показал ему лишь ее распадающееся тело и картины, которые он уже видел.
Нет.
Нет!
Он не отступит.
Он отыщет то, что от них осталось. Что бы это ни было.
Он создаст новых существ, еще лучше. Бессмертных, неутомимых, более ужасных, чем все, что когда-либо выходило на охоту в этом мире.
О, он сам себе не нравился, когда терял терпение.
