Четыре утра. Лиса уже несколько часов прислушивалась к ударам церковного колокола, доносившихся с рыночной площади. Как и всегда в отсутствие Джекоба, она спала в его комнате. Постель хранила его запах, но, может, ей только так казалось. Джекоб не показывался в Шванштайне уже несколько месяцев. Под ее окном на рыночную площадь, спотыкаясь спьяну, вывалился какой-то засидевшийся завсегдатай харчевни. Судя по звону стекла, внизу в корчме Венцель убирал со столов грязные стаканы. А в соседней каморке кашель не давал уснуть Хануте. Венцель говорил ей как-то, что старику в последние недели нездоровится, но каждого, кто сообщит об этом Джекобу, Ханута грозился утопить в бочке с самым кислым своим вином. На его месте Джекоб сделал бы то же самое. Эти двое были так похожи – и всегда стремились не показывать, как много значат друг для друга.
Насколько Хануте плохо, Лиска поняла, только когда старик попросил позвать к нему Альму Шпитцвег. Старый охотник за сокровищами терпеть не мог ведьм, ни темных, ни светлых. Они внушали ему страх, хотя он скорее сам отрубил бы себе оставшуюся руку, чем признался в этом. Однако, после того как ему не смог помочь переселившийся сюда много лет назад доктор из Виенны (что лишь утвердило старика в презрении к горожанам), оставалось обращаться разве что к старой ведьме, которая не выносила Хануту, так же как и он ее, и до сих пор не простила ему, что он обучил Джекоба своему ремеслу.
Альма пришла и в эту ночь. Лиска чувствовала запах трав: тимьяна, медуницы и мяты – из настойки фей, а кашель Хануты звучал уже не так ужасно. Альма обычно подмешивала в зелья несколько шерстинок своей кошки, но об этом Альберту Хануте лучше было не рассказывать. На улице залаяла собака, и Лиске почудился визг дупляка. Она засунула руку под подушку, чтобы нащупать меховое платье. Вернувшись, Лиска надевала его всего два раза, но по-прежнему было велико искушение наплевать на годы, которые крало у нее платье. В библиотеках, где Джекоб собирал материалы для охоты за сокровищами, Лиска искала указаний на какое-нибудь заклинание, замедляющее старение оборотней, но пока ей удалось найти только сказания о тех, что умерли молодыми, или о тех, кто в какой-то момент сжег свою вторую кожу. Поэтому Лиска тренировалась жить в облике человека.
Она выходила погулять в компании Людовика Ренсмана и Грегора Фентона, уже дюжину раз просившего ее позировать для одной из тех фотографий в витрине его ателье, которыми восхищались жители Шванштайна. Оба они ничего не знали о ее меховом платье. Никто в Шванштайне о нем не знал, кроме Венцеля и Хануты. Когда Людовик попытался поцеловать Лиску, она оттолкнула его, поспешно пробормотав какие-то извинения. Людовик Ренсман даже к Черному лесу не решался приближаться, и как ему объяснить, что за воспоминания будят в ней его робкие поцелуи, – о поцелуях другого в темной карете, Красной комнате и молоке страха, ее собственного страха… Синяя Борода преподнес Лиске страшный подарок: после ночей в его доме любовь для нее оказалась неразрывно связанной со смертью и страхом.
С такими мыслями вряд ли уснешь.
Лиса откинула одеяло, под которым так часто спал Джекоб, и потянулась за одеждой. От вещей все еще пахло другим миром: Клара их постирала, несмотря на уговоры этого не делать. За дверью Хануты наконец-то все стихло, но рядом с ней два домовенка затеяли драку из-за хлебной корки. Лиса прогнала их, пока не разбудили больного, и тут из комнаты Хануты вышла Альма. Ночью лицо ее казалось еще более морщинистым, чем днем. Как и все ведьмы, Альма могла выглядеть на любой возраст по своему желанию, но обычно выбирала внешность, не отрицавшую долгой ведьминской жизни. «Мне нравится выглядеть на столько лет, сколько мне в душе», – повторяла она, когда кто-нибудь имел глупость спросить ее о причине.
Альма одарила Лиску усталой улыбкой, хотя ведьма привыкла работать ночами. Ее звали к больной скотине и заболевшим детям, звали, когда болели тело и душа или когда подозревали, что наложено проклятие. Особенно женщины. Они доверяли Альме больше, чем доктору из города, и почти на сотню миль вокруг она была единственной ведьмой, если не считать деткоежки из Черного леса, теперь доживавшей свои дни жабой в колодце.
– Как он?
– Чем мне тебя утешить? Он слишком поздно отказался от шнапса, чтобы умереть в своей постели, дожив до глубокой старости. Я могу только смягчить кашель, и все. Если хочет более сильного лекарства – пусть идет к деткоежке. Но он еще не при смерти, даже если ему так кажется. Ох уж эти мужчины! Несколько ночей покашляют – и уже чудится, что смерть пришла. А с тобой что? Почему не спишь?
– Ничего страшного.
– Поначалу после перехода сквозь зеркало Джекоб неделями не спал. А ты перешла впервые? – Альма закрепила наверху седые волосы, густые, как у молодой женщины. – Да, я знаю о зеркале, только не говори Джекобу. Он постоянно волнуется, что кто-нибудь узнает. Он у брата?
Лиса не понимала, чему удивляется: Альма жила на этом свете, когда руины еще были замком.
