Неррон подстрелил его в прыжке. Пустил стрелу в незащищенный бок. Олень, споткнувшись, сделал еще шаг в сторону Щенка – так просто он действительно не сдавался – и с почти человеческим стоном рухнул на землю. Ониксы, конечно, забрали бы рога, но Неррон не был любителем охотничьих трофеев. Ему показалось, что сейчас арбалет гораздо легче, чем в прошлый раз, когда он стрелял из него в Джекоба Бесшабашного. Тогда это принесло куда большее удовлетворение. Отыскав на земле бездонный кисет, он натянул его на арбалет.
Щенок тем временем соскребал кору с Шестнадцатой. И делал это так осторожно, словно откапывал какое-нибудь сокровище. Нефритовый юноша и стеклянная девушка – ну и что это, если не сказка. Пора придумать ей плохой конец.
Да. Кто сказал, что у него не было оснований защищать Щенка от оленя? Уступить какому-то громадному козлу то, что в своих фантазиях так часто делал сам? Он не был уверен, за что теперь больше хочет отомстить – за унижение, которому подверг его Джекоб Бесшабашный, или за преданного нефритового гоила? Да что там, знает он ответ!
Проклятье! Стоило ему только взглянуть на этого молокососа, и душу начинало выворачивать наизнанку от разочарования. Из розовой кожи этого принца ему хотелось сделать перчатки, его стражей пустить на дрова и зажарить его над ними. Нефритовый гоил опять стал мягкокожим – и уже навсегда! Весь этот чертов мир представлялся Неррону пустым, как глаза Феи, мертвым, как олень. Нужно запретить рассказывать детям сказки, а каждому, кто это делает, отрезать язык!
Встав за спиной Уилла, он вытащил пистолет.
– Оставь ее! – сказал он, целясь в тупую башку этого принца. – Мы отправляемся. Зачем, думаешь, она строила тебе глазки? Она знала, что случится, если они слишком близко подойдут к Фее. Зачем бы еще ты им был нужен? Интересно, что общего у них с их эльфийскими папашами? До ужаса много, судя по всему.
Что-то было особенное в том, как повернулся к нему Щенок.
– Мы не можем бросить ее здесь, она еще жива.
– Жива? Не уверен, что это вообще про нее. Ты видел ее глаза? Может, стоит их вскрыть, чтобы ты мне поверил?
Да. О да! Он появился. Бледно-зеленый, как древние храмы Королевской крепости. Под землей не было ничего прекрасней. Ни под землей, ни на ее поверхности. Неррона охватило безудержное счастье, какое он в последний раз испытывал ребенком.
Однажды давным-давно…
Щенок – один из них. По-прежнему. Навечно. Хвала Фее! В его глазах гнев золотыми буквами вывел: гоил.
– Хочешь, угадаю, о чем ты думаешь? – Неррон направил пистолет на нефритово-зеленый невинный лоб. – Что ты убил Фею абсолютно зря, так? Идиот. Как будто дело в тебе. Нисколько не сомневаюсь: ты преподнес на блюдечке хозяину твоей стеклянной подружки именно то, что ему было нужно. Ну а теперь Бастард возьмет то, что нужно ему. Все хорошо, что хорошо кончается. Так сам сядешь на лошадь или тебе доказать, что гоильская пуля пробивает и нефрит?
Шестнадцатая со стоном поднялась на ноги. Распрямляя согнутую спину, она до крови закусила губы от боли.
Щенок взял ее за руку.
– Я найду его! – воскликнул он. – Он меня обманул. Меня и ее.
О да, это был гнев гоила!
– Он?
– Да, он. Кто бы он ни был… Где бы он ни был… Я его найду.
Благодаря нефриту это и впрямь прозвучало угрожающе.
Но Неррон все же взвел курок.
– Трогательно, – сказал он. – Правда. Но единственный, кого нам надо найти, это Кмен. А теперь садись на лошадь.
Уилл не двинулся с места.
Щенок с нефритовой кожей – и палач Темной Феи.
– Отпусти меня, и я покажу тебе зеркало. Ты ведь еще хочешь его увидеть, да?
Шестнадцатая стояла столбом и таращилась на Щенка. Неррон не мог истолковать выражение на ее израненном лице. Во взгляде читалось… чувство вины. Да. Но это длилось недолго.
– Зачем ты хочешь его найти? Из-за своей подружки? Ты не сможешь ее разбудить. Пока Игрок этого не захочет.
Щенок отшатнулся, как будто она у него на глазах превратилась в гадюку.
– Ты так и не понял, да? – Шестнадцатая застонала, пытаясь согнуть онемевшую руку. – У фей даже возможности не было увидеть зеркала! Как же они могли наслать на нее сон Белоснежки?
Уилл не сводил с нее глаз, словно земля разверзлась у него под ногами. Его использовали. Двигали, как фигуру на шахматной доске, не говоря, для кого и ради чего. «Неприятно, правда? – хотелось крикнуть Неррону. – Последним такие же ощущения мне подарил твой братец».
Шестнадцатая вскрикнула от боли, попытавшись содрать кору с кожи зубами.
