Амалия выдавила из себя младенца, и повитуха скривилась от омерзения и ужаса. В народе его уже прозвали Принцем-без-кожи, но кожа у него все-таки была. Он получил ее благодаря чарам Феи: твердую и гладкую, как лунный камень, и такую же прозрачную. Она обнажала все: каждое сухожилие, каждую вену, маленький череп, глазные яблоки. Сын Кмена был похож на саму смерть. Или на ее только что народившееся дитя.
Амалия со стоном закрыла лицо руками. Один Кмен смотрел на дитя без боязни, и Фея, обхватив скользкое тельце шестипалыми ладонями, принялась гладить прозрачную кожу, пока та не стала почти такой же матово-красной, как у его отца. Крохотное личико она одарила такой красотой, что все, кто еще несколько минут назад отворачивался, теперь как завороженные не могли отвести от маленького принца глаз, и Амалия протянула руки к сыну. Но Темная Фея передала ребенка Кмену, даже не взглянув на короля, а когда направилась к двери, чтобы выйти в темный коридор, тот ее не остановил.
На полпути ей пришлось выйти на балкон, чтобы перевести дух. Руки у нее дрожали, а она все вытирала и вытирала их о платье, пока не перестала ощущать на пальцах тепло тельца, к которому прикасалась.
Ребенок. В ее родном языке такого слова не было. Давно уже не было.
Однажды Джон Бесшабашный уже был у Горбуна в зале для аудиенций. Правда, под другим именем и с другим лицом. Неужели это было пять лет назад? Трудно поверить, что всего пять, хотя с тех пор Джон узнал много нового о времени. О днях, которые растягиваются на годы, и годах, пролетающих так же быстро, как дни.
– Значит, эти будут лучше?
Сын Горбуна вновь зевнул, прикрыв рот ладонью, и король раздраженно поморщился. Ни для кого не было секретом, что Луи страдает летаргией Белоснежки, но королевская семья ни словом не упоминала, где и когда наследный принц Лотарингии подхватил эту болезнь (во славу прогресса действие черной магии любили называть болезнью). Однако в парламенте Альбиона уже обсуждали, чем опасен (и чем выгоден) на троне в Лютеции король, готовый в любой момент погрузиться в многодневный сон, подобный смерти.
По сведениям альбионской разведки, Горбун, чтобы вылечить наследника, даже обращался к услугам ведьмы-деткоежки, но, видимо, без особого успеха, судя по зевкам, которые Луи каждые десять минут прикрывал рукавом бордового камзола.
– Слово Уилфреда Альбионского тому порукой, если недостаточно моего, ваше величество, – ответил Джон на вопрос короля. – Машины, которые я создам для вас, не только будут летать быстрее и выше гоильских самолетов, но и получат не в пример лучшее вооружение.
Джон не упомянул, что так уверен в этом потому, что гоильские самолеты тоже производились по его чертежам. Даже Уилфред Альбионский ничего не знал о прошлом своего знаменитого инженера. Новое лицо и украденное имя надежно защищали от нежелательных разоблачений, равно как и от гоилов: те, по слухам, разыскивают его до сих пор. Однако новые нос и подбородок – невысокая плата за обретенный покой. По ночам его все еще слишком часто тревожили кошмары – последствия проведенных в гоильском плену лет, – но он привык мало спать. Последние годы многому его научили. Лучше они его не сделали – он все такой же эгоистичный, тщеславный трус (иногда нужно смотреть правде в глаза), но в плену Джон понял не только это. Он безмерно много узнал об этом мире и его обитателях.
– Если генеральный штаб вашего величества обеспокоен, что авиация не является достойным ответом на военное превосходство гоилов, то смею заверить, парламент Альбиона разделяет эту обеспокоенность, – продолжал Джон. – Учитывая данные опасения, парламент позволил мне представить Лотарингии два из моих новейших изобретений.
На самом деле разрешение исходило от Уилфреда Альбионского, но лучше поддерживать иллюзию демократии: Альбион гордился своими демократическими традициями, хотя, по сути, власть там по-прежнему оставалась в руках короля и высшего дворянства. Как и в Лотарингии, однако там народ относился к знати и коронованным властителям куда менее романтически – одна из причин вооруженных мятежей, терзающих столицу прямо сейчас.
Луи снова зевнул. Наследник слыл глупцом не только с виду. Он был глупым, капризным и настолько склонным к жестокости, что это тревожило даже его отца. А ведь Шарль Лотарингский старел, хотя красил волосы в черный цвет и все еще был красив.
