Совсем недавно они обедали вместе со старым равви Левином и его сыном, Левином-младшим. С ними была и Сара, жена младшего Левина. И пока мужчины обсуждали свои дела, женщины увлеченно болтали. Алейдис попыталась вспомнить, что это были задела. Кажется, они говорили что-то о таможенных постах на пути в Аахен. Она не вслушивалась. Речь в таких случаях всегда шла о таможне, векселях, купчих и долговых расписках. За все это отвечал Николаи. Алейдис лишь старательно записывала с его слов цифры ссудных процентов и таможенных сборов. А теперь ей сообщают, что Николаи использовал свою власть и влияние, чтобы шантажировать добропорядочных коммерсантов и ремесленников. Сама мысль об этом была настолько чудовищна, что с трудом поддавалась осознанию.
Люди любили Николаи. Любили и уважали. На кладбище яблоку негде было упасть от скорбящих. А поминки обошлись в целое состояние. С этим ей еще предстояло разобраться. Она сняла помещение в расположенном неподалеку пивном заведении. Оно было достаточно просторным, чтобы вместить более ста гостей — членов цеха, друзей, родственников. Никто из них не говорил о Николаи плохо ни вчера, ни в иные дни. Напротив, все были потрясены и опечалены гнусным, подлым убийством и выражали Алейдис искренние соболезнования.
Все ли? Слова судьи посеяли в ней зерна сомнения и неуверенности. Подобно острому шипу, незаметному, но постоянно колющему плоть, ее терзала мысль, что ван Клеве мог оказаться в чем-то прав. В самом деле, была ли то скорбь на лицах присутствующих, когда отец Экариус произнес проповедь и благословил тело Николаи? Или же кто-то из них скрывал под печальной маской злорадство? Удовлетворение? Облегчение? И не могло ли статься, что сочувствие, которое сплошь и рядом слышалось ей в соболезнованиях гостей, на самом деле было простой данью вежливости? Что же теперь ей осталось? Подозрения? Страх, что теперь она заступит на место мужа и продолжит его ужасное ремесло, от которого у порядочных людей встают волосы дыбом и о котором она не подозревала? «Расспросите отца, он подтвердит мои слова», — отдался эхом в голове совет судьи. Неужели отец что-то знал и скрывал от нее? Такого она не могла себе вообразить при всем желании.
Йорг де Брюнкер может быть кем угодно, но точно не лжецом. Он никогда бы не выдал ее замуж за человека, который намеренно причиняет вред другим людям. Нет, об этом не могло быть и речи. А как насчет Катрейн, дочери Николаи? Она питала к отцу самую нежную любовь. Катрейн была самой доброй и отзывчивой женщиной, какая только рождалась на свет. Будь ее отец таким чудовищем, она не выдержала бы с ним ни минуты. А Зимон? Он ведь был предан хозяину всей душой. Все это не сходилось с тем, что рассказал ей ван Клеве. И все же он упорно настаивал на своем и даже предлагал ей самой поинтересоваться этим вопросом. Судья был уверен, что вскоре она убедится в правдивости его обвинений. И в то же время он предостерегал ее от этого. Это знание не обрадует ее и — что еще хуже, — возможно, даже навредит. Чем именно, он не обмолвился. Вероятно, речь идет об ущербе, который будет нанесен репутации Алейдис в том случае, если вскроется правда о ее муже. Нет, для этих обвинений не было никаких оснований. Николаи был честным и добрым. Она любила его.
Задумавшись, Алейдис снова потянулась к его подушке. Знакомый запах вызвал неприятное жжение в желудке. Чувство беспомощности и опустошенности не проходило.
Из каморок под крышей донеслись скрип и шаги. Слуги уже проснулись и скоро примутся за повседневную работу. Ей самой нужно вставать и разбираться с накопившимися задачами. На ее плечах теперь лежит ответственность за двух девочек. Во всяком случае, до тех пор, пока не вскрыли завещание Николаи и не выяснили, кому он поручил опеку над ними. Катрейн уже попросила ее позаботиться о них какое-то время, потому что в бегинаже у нее не было возможности приглядывать за детьми. Еще следовало найти новых мастеров для обоих подмастерьев. Возможно, этим озаботятся их родители. Еще требуется раздать указания слугам и заняться делами в конторе. Сегодня она еще подержит двери закрытыми, но их придется открыть не позднее понедельника. Кредитные договоры и депонированные векселя не могли ждать дольше.
С тех пор как она поселилась на Глокенгассе, не проходило и дня, за исключением разве что воскресенья, чтобы их дом не гудел от наплыва клиентуры. Купцы и ремесленники из Кельна и других городов приходили исходили. Выписывались, передавались и оплачивались векселя. Кто-то должен был следить за тем, чтобы в доме всегда было вдоволь кельнской монеты для обмена валюты. В подвале находился тайник, обустроенный еще в те незапамятные времена, когда на месте Кельна располагалось римское поселение. В нем Николаи хранил монеты, которые затем либо шли на обмен, либо отправлялись на переплавку на монетный двор.
