Мисс Бетти на несколько минут удалилась в каюту, потом снова появилась на палубе, как будто совершенно примирившаяся с невозможностью вернуться в Париж.
Но буквально через несколько минут, когда вызванный Бетти Скотт буксир поравнялся с «Бретанью», что-то светлое мелькнуло и упало за борт трансатлантического парохода, погрузилось в воду, потом всплыло на поверхность.
– Человек за бортом! – пронесся зычный крик сторожевого матроса.
– Стоп, машина! Буйки в воду! Человек за бортом! – кричал с командного мостика капитан «Бретани». И сквозь зубы проворчал: – Уверен, это полоумная американка!
В самом деле, это была Бетти Скотт, которая, полагаясь на свое умение плавать, не задумываясь бросилась с палубы «Бретани» в воду, лишь бы иметь возможность во-время вернуться во Францию и не допустить, чтобы Кэниц перехватил злополучную брамапутру.
Во мгновенье ока вся палуба «Бретани» покрылась пассажирами, с волнением следившими за борьбой девушки с волнами. Буксир на всех парах мчался на помощь к Бетти Скотт.
«Бретань» заколыхалась на волнах, остановившись в нескольких сотнях метров от того места, где Бетти бросилась в море.
– Моя барышня! – послышался крик. То была верная Виктория, которая порывалась последовать примеру мисс Скотт и ринуться в волны.
– Ей Богу, и она спятила! – проворчал капитан.
– Пустите меня! Пустите! Я должна быть с моей барышней! – кричала Виктория, вырываясь из рук моряков, крепко державших ее.
Пассажиры заволновались. Мгновенно образовалась группа, которая отправилась к капитану просить отпустить и горничную, во избежание возможности попытки самоубийства.
Капитану ничего не оставалось сделать, как подчиниться общей просьбе.
Но в одном он не уступил: отказался дать Виктории одну из спасательных лодок «Бретани».
Буксир, уже принявший на свой борт Бетти Скотт, подошел вплотную к борту «Бретани», и Виктория скользнула по спущенному с парохода канату. Следом спустили весь немногочисленный багаж Бетти Скотт и ее неразлучной спутницы, и «Бретань» снова ринулась в путь, наверстывая потерянное время с усиленною скоростью.
А буксир, тяжело пыхтя и зарываясь носом в мутной зеленоватой воде пролива, пошел к Шербуру.
– Барышня, милая барышня! – изливала свои чувства Виктория, обнимая мисс Бетти Скотт,
– Ну, что тебе, Вики? – спросила та.
– Мы снова вместе, барышня!
А про себя Виктория подумала: «Ладно, ладно, мистер Джонни! Вы сыграли с нами хорошенькую шутку! Но тот смеется хорошо, кто смеется последним! Когда мы обвенчаемся, мы посмотрим, кто будет смеяться, а кто будет плакать, мой милый Джонни!
Разумеется, Вильям Кэниц не имел ни малейшего представления о том, какие испытания выпали на долю Бетти Скотт.
Зная морские порядки, он был уверен, что Бетти будет вынуждена добраться до Нью-Йорка, и, скорее всего там и останется. Во всяком случае, она уже осведомлена о том, что находящаяся в ее распоряжении марка – поддельная, и это избавит девушку от скандала. Что предпримет Бетти дальше? Об этом пока не стоило и думать…
С ближайшим курьерским поездом из Гавра Кэниц вернулся в Париж, где расположился в том же отеле «Терминюс».
В дороге он отлично выспался и по прибытии в Париж чувствовал себя совершенно свежим и отдохнувшим.
– Ты свободен на весь вечер! – сказать он Джону Кокбэрну. Можешь погулять или заняться еще чем-нибудь, но помни: завтра утром мы уезжаем!
– Мы уезжаем? – удивился Джон. – Куда, осмелюсь спросить?
– В Неаполь!
– В Неаполь?
– Ну, да! Теперь, раз твоей Виктории тут нет, и ты не можешь проболтаться, я могу тебе раскрыть маленький секрет: наша «Брамапутра» находится в коллекции одного неаполитанского аристократа, принца Альбранди.
– В Неаполь? – почесывая затылок, бормотал Джон Кокбэрн.
– Да. А что? Тебе, по-видимому, что-то не нравится?
– Нет, отчего же? – вздохнув, отозвался Джон и отправился укладывать багаж для путешествия в Италию.
Разрешением мистера Кэница использовать весь вечер он не злоупотребил: скромно посидел в каком-то кафе, почитывая газеты, потом вернулся в отель и залег спать.
Не так провел этот вечер его господин: Вильям Кэниц отправился в оперу послушать бессмертную музыку Гуно в «Фаусте». В вестибюле театра Кэниц наткнулся на какого-то элегантно одетого мужчину с воинственно закрученными усами.
Увидев Кэница усач вздрогнул, но сейчас же справился с волнением и стал следить за молодым американцем. Кэниц взял билет в партер, и когда, несколько промешкав еще в кулуарах театра, уселся на своем кресле, встреченный им в вестибюле усач уже сидел на соседнем кресле.
Во время выступления усач, громко и не стесняясь соседей, высказывал свое одобрение или порицание исполнителям оперы. Кэница забавляла эта экспансивность. К тому же, ему показалось, что у усача проглядывает какой-то южный акцент.
После первого же акта они стали обмениваться впечатлениями от исполнения оперы, и усач показал себя настоящим знатоком музыки.
– Мы, итальянцы, – мы музыкальный народ! – признался он скромно Кэницу. – Когда артистка поет чисто, мы готовы ей подол платья целовать. Но стоит ей сфальшивить, – мы можем и горло перерезать!
