– Ну что ж… – Ройал все же вытащил пистолет. Похоже, его осенила безумная идея попытаться отсечь буксировочный трос и уплыть в безопасное место. – Что ж, значит, мы ошиблись в вас, Толбот, и вы оказались круче нас. Ладно, с этим я соглашусь. Вам не откажешь ни в смелости, ни в уме – но вам не доведется услышать, как присяжные оглашают решение. А мне одним убитым больше, одним меньше, без разницы. – Его палец на спусковом крючке напрягся. – Прощайте, Толбот.
– Я бы не стал этого делать, – сказал я. – Будь я на вашем месте, не стал бы я нажимать на спуск. Разве вам не хочется держаться за подлокотники электрического стула двумя руками, а не одной, когда придет время?
– Ваша болтовня ничего не изменит, Толбот. Я сказал…
– Посмотрите в дуло, – дал я ему совет. – Если хотите остаться без руки, то жмите не раздумывая. Когда вы были сегодня без сознания, Кеннеди молотком и шпилькой забил в дуло свинцовый цилиндр. Неужели вы думаете, что я настолько туп, чтобы спуститься сюда с вами, когда у вас в руках заряженное оружие? Не принимайте мои слова на веру, Ройал, просто нажмите на крючок.
Он развернул пистолет к себе и сощурился, заглядывая в дуло. Его лицо исказила гримаса ненависти. Видимо, он решил спустить за один этот день весь свой десятилетний лимит на выражение эмоций, и каждое его намерение ясно читалось на лице. Я знал, что в меня полетит пистолет, еще до того, как Ройал сам это понял. Я успел уклониться, пистолет ударился о плексиглас за моей спиной и упал на пол у моих ног, не причинив никакого вреда.
– Но к моему оружию никто не прикасался, – надсадно просипел Вайланд. В нем не узнать было больше того галантного светского розовощекого дельца, которым он пытался казаться, его лицо осунулось, странно постарело и покрылось сероватой пленкой испарины. – Наконец-то и вы ошиблись, Толбот. – Он мелко и часто дышал. – Вы не…
Внезапно он умолк, его рука замерла на полпути к внутреннему карману пиджака, а взгляд остановился на дуле тяжелого револьвера, направленного ему между глаз.
– Где… где вы это взяли? Это же… это револьвер Ларри?
– Раньше – да, он принадлежал Ларри. Вам следовало обыскать меня, а не Кеннеди. Какие же вы идиоты! Разумеется, это револьвер Ларри – этого обколотого вконец наркомана, который считал себя вашим сыном. – Я не отрывал от него взгляда. Устраивать стрельбу на глубине сто пятьдесят футов мне совсем не хотелось. Кто знает, к чему это может привести. – Я забрал револьвер у него сегодня вечером, Вайланд. Час назад. Перед тем как убить его.
– Перед тем как… что?
– Перед тем как убить его. Я убил его. Сломал ему шею.
Он то ли застонал, то ли всхлипнул и бросился на меня через небольшое пространство сферы. Но его реакции были медленными, движения – еще медленнее, и он беззвучно рухнул на пол, когда револьвер встретился с его левым виском.
– Свяжите его, – велел я Ройалу.
Вокруг было достаточно проводов, а Ройал не был настолько глуп, чтобы возражать в этой ситуации. Пока он занимался Вайландом, я подкачал через клапан бензин, замедляя наш подъем на уровне ста двадцати футов. И как только Ройал закончил и стал выпрямляться, я огрел его за ухом рукояткой револьвера Ларри. Если когда-то и было время играть по-джентльменски, это время давно прошло. Я слишком ослабел, слишком глубоко погрузился в море боли, и было ясно: меня не хватит на то, чтобы поднять батискаф и подвести его к буровой и одновременно следить за Ройалом. Честно говоря, я сомневался даже в том, что вообще дотяну до платформы.
Но я дотянул – едва-едва. Помню, как открывал люк батискафа изнутри, как просил в микрофон запинающимся, невнятным, чужим голосом, чтобы надули резиновое стыковочное кольцо, как тянулся к ручке входной двери. Больше ничего не помню. Мне сказали, что нас троих обнаружили лежащими без чувств на полу батискафа.
Я спускался по ступенькам здания суда в безветренный теплый солнечный октябрь. Ройала только что приговорили к смертной казни, и все знали, что не будет ни апелляции, ни отмены приговора. Присяжные, как я и предсказывал, объявили его виновным, не удаляясь на совещание. Суд длился всего один день, и весь этот день Ройал сидел, словно высеченный из камня, часами напролет, не сводя глаз с одной точки. Этой точкой был я. Его пустые, тусклые, стеклянистые глаза ничего не выражали, как это было ему свойственно. Ничего в них не проблеснуло даже тогда, когда сторона обвинения слушала в зале суда магнитофонную запись того, как он молил о пощаде, стоя на четвереньках в батискафе на дне океана. Ничего в них не проблеснуло и тогда, когда ему был зачитан смертный приговор. Но при всей невыразительности его взгляда только слепой не прочитал бы послание, которое в нем содержалось.
«Вечность – это долго, Толбот, – говорили его глаза. – Вечность – это навсегда. Но я дождусь».
Ну что ж, пусть ждет. Для меня вечность слишком далекая штука, чтобы я стал о ней переживать.
