Я выключил оба двигателя. Мы поднимались равномерно, плавно, без крена. Время от времени я включал двигатель буксировочного троса, чтобы выбрать слабину. Где-то на ста футах от дна моря Ройал заговорил:
– Так, значит, все это было разводкой, Толбот? Вы не собирались оставлять нас внизу. – Он говорил злым, едва слышным голосом, почти шепотом, и здоровая половина его лица вновь была бесстрастна, как раньше.
– Да, – коротко согласился я.
– С какой целью, Толбот?
– Чтобы узнать, где точно находятся драгоценности. Но на самом деле эта цель вторична. Я уже знал, что они где-то поблизости, и гидрографическое судно, снаряженное правительством, нашло бы их за один день.
– Тогда зачем вы все это разыграли, Толбот? – размеренно повторил он.
– Чтобы получить доказательства. Они были мне нужны, чтобы отправить вас на электрический стул. Вплоть до этого момента у нас не было ни единой улики. Ваши следы представлялись нам рядом герметичных комнат с запертыми дверями. Вы, Ройал, запирали двери, убивая всех и каждого, кто мог говорить. Невероятно, но факт: мы не могли обвинить вас ни в чем, не находилось ни единого человека, который мог бы выдать вас, – по той простой причине, что все эти люди мертвы. У нас были только запертые двери. Но сегодня они открылись. Страх стал тем ключом, который отпирает любую дверь.
– Нет у вас никаких доказательств, Толбот, – возразил Ройал. – У вас только ваше слово против нашего. И вы не доживете до того, как сможете его произнести.
– Что-то в этом роде я и предполагал, – кивнул я. Батискаф был уже на глубине около двухсот пятидесяти футов от поверхности. – Кажется, вы опять осмелели, Ройал. Но вы ничего не посмеете сделать. Без меня вы не приведете батискаф к буровой, и вы сами это понимаете. Кроме того, у меня есть вполне материальная улика. К пальцам моей ноги снизу скотчем приклеена пуля, которая убила Яблонски. – (Они обменялись встревоженными взглядами.) – Что, не ожидали? Мне все известно, я даже выкопал тело Яблонски из могилы в огороде. Тесты подтвердят, что пуля выпущена из вашего оружия, Ройал. Одного этого достаточно, чтобы вы распрощались с жизнью.
– Отдайте мне пулю, Толбот. Отдайте немедленно. – Его невыразительные стеклянистые глаза заблестели, рука скользнула под пиджак за пистолетом.
– Не будьте идиотом. Что вы собираетесь с ней сделать – выбросить за окно? Здесь вам не избавиться от нее, это же очевидно. А если бы вы даже и избавились от пули, есть кое-что еще, от чего никак не избавиться. Именно ради этого состоялось наше сегодняшнее погружение. Именно это означает, что вы оба умрете.
В моем голосе было нечто такое, что заставило их обоих сразу поверить мне. Ройал не двигался, Вайланда, все такого же серого, била дрожь. Они поняли, даже не зная почему, что им конец.
– Буксировочный трос, – сказал я. – Провод с кабелем от микрофона, идущий к динамикам на буровой. Видите, вот здесь переключатель микрофона, сейчас он в положении «Выключено». Сегодня, когда я был здесь один, я перенастроил его так, чтобы микрофон работал всегда. Вот зачем я заставил вас все проговорить, заставил вас повторить самое важное, вот зачем я подтащил вас, Вайланд, поближе к себе, чтобы вы оказались прямо напротив микрофона, когда делали свое признание. Каждое слово, произнесенное здесь сегодня, передается на те динамики на буровой. И значит, каждое слово фиксируется трижды: магнитофоном, гражданским стенографом и полицейским стенографом из Майами. Я позвонил в полицию по пути с буровой этим утром, и они прибыли на платформу еще до того, как рассвело. Это объясняет, почему бригадир буровиков и инженер-нефтяник выглядели так странно во время нашего приземления. Полицейские прятались на буровой установке двенадцать часов – но Кеннеди знал, где они находятся. И в обед, Вайланд, я сообщил Кеннеди ваш кодовый стук. Услышав этот стук, Чибатти с дружками открыли дверь – не могли не открыть. И значит, для вас все кончено.
Они ничего не сказали. Им попросту нечего было сказать, по крайней мере сейчас, пока до них не дошло в полной мере значение всего, что я сказал.
– И не беспокойтесь насчет магнитофонной записи, – не останавливался я. – Обычно ее не принимают в суде как улику, но эту примут. Каждое ваше заявление, прозвучавшее здесь, было сделано по доброй воле – постарайтесь припомнить, как все было, и вы сами в этом убедитесь. И сейчас перед динамиками находится не менее десятка человек, которые засвидетельствуют, что магнитофонная запись не поддельная и что на ней записано то, что могло исходить только из батискафа. Любой прокурор в Штатах потребует признания вас виновными – и присяжные согласятся, даже не уходя на совещание. Вы понимаете, что это означает.
