Когда я проснулся утром, солнце уже вовсю припекало через незашторенный иллюминатор. Моя каюта, расположенная сразу за капитанской, располагалась по правому борту, солнце светило спереди, а это значило, что мы все еще следуем курсом норд-ост. Я приподнялся на локте, чтобы взглянуть на море, так как «Кампари» мягко, но ощутимо покачивало. В этот самый момент я обнаружил, что мою шею плотно обхватывает гипсовая повязка. По крайней мере, ощущение у меня было именно такое. Я мог двигать головой не больше чем на дюйм в сторону, потом мышцы шеи сковывал спазм и вспыхивала боль, тупая, ноющая, но терпимая. Я все же попытался сдвинуть голову дальше, пересилив спазм, но мне хватило одной попытки. Дождавшись, когда каюта перестанет вращаться у меня перед глазами, а раскаленные провода в шее остынут до приемлемой температуры, я с трудом спустился койки. Если им угодно, пусть зовут меня «Картер с Кривой Шеей». Плевать.
Я подошел к иллюминатору. На по-прежнему безоблачном небе сияло солнце, белое и палящее. Оно уже поднялось довольно высоко над горизонтом, проложив по синеве моря ослепительно сверкающую дорожку. Волны были выше, длиннее и тяжелее, чем я ожидал, и набегали с правого борта. Я опустил стекло, но ветра не почувствовал, значит легкий бриз дул нам в корму, но он был слишком слаб, чтобы украсить барашками мерно вздымавшиеся волны.
Приняв душ и побрившись – никогда раньше не задумывался, как трудно бриться, когда голова практически не поворачивается, – я осмотрел рану. При свете дня она выглядела скверно, куда хуже, чем ночью: выше и позади левого виска зиял двухдюймовый порез, широкий и очень глубокий. Он довольно сильно пульсировал, и это мне совсем не нравилось. Я поднял трубку и попросил соединить меня с доктором Марстоном. Он был еще в постели, но, конечно, мог принять меня сейчас же. В столь ранний час такая готовность нашего Гиппократа оказать мне помощь была совершенно не в его характере, но, возможно, его мучила совесть за поставленный вчера вечером неверный диагноз. Я оделся, надел фуражку, щегольски сдвинул ее чуть набок, чтобы околыш не тревожил рану, и отправился к доктору.
Доктор Марстон, свежий, отдохнувший, необыкновенно ясноглазый – несомненно, благодаря предупреждению Буллена отказаться от рома, – не был похож на снедаемого угрызениями совести человека, который провел бессонную ночь, ворочаясь с боку на бок. Казалось, его даже не слишком беспокоил тот факт, что у нас на борту находился пассажир, который, если бы ему довелось честно указать свой род занятий, написал бы «убийца». Единственное, что, по-видимому, его волновало, – это вчерашняя запись в судовом журнале. Когда я сообщил ему, что никакого упоминания о Браунелле произведено не было и не будет до прибытия в Нассау и даже тогда его имя никак не будет связано с установлением причины смерти Браунелла, доктор решительно повеселел. Он выбрил небольшой участок на моей голове, вогнал под кожу обезболивающее, промыл и зашил рану, заклеил ее сверху пластырем и пожелал мне хорошего дня. На сегодня его работа была закончена.
Было без четверти восемь. Преодолев череду забортных трапов, ведущих к баку, я направился к плотницкой. Для довольно раннего утра на баке было на удивление многолюдно. Там собралось почти четыре десятка членов судовой команды – палубный персонал, механики, коки и стюарды – все они хотели проводить Браунелла в последний путь. Но это были еще не все зрители. Задрав голову, я увидел, что прогулочная палуба, огибавшая носовую надстройку «Кампари», была усеяна пассажирами. Всего человек одиннадцать-двенадцать, не так уж много, но это были почти все пассажиры мужского пола на борту, за исключением разве что Сердана и еще пары человек. Женщин среди них я не заметил. Дурные вести разлетаются быстро, и даже миллионерам нечасто выпадает возможность увидеть похороны в море. В самой середине стоял герцог Хартвелл, выглядевший настоящим морским волком – в ладно сидящей на голове фуражке Королевского яхт-клуба, шелковом шарфе и темно-синем замшевом пиджаке с медными пуговицами.
Обогнув трюм номер один, я мрачно подумал, что в старых суевериях, наверное, все же что-то есть. Бывалые моряки говорили, что мертвые зовут к себе, и покойники, которых погрузили только вчера днем и которые лежат сейчас на дне четвертого трюма, не замедлили увеличить свою компанию. Две смерти всего за несколько часов, третьей удалось избежать по чистой случайности: только потому, что я завалился на бок, а не перекувырнулся через ограждение. Я снова почувствовал ледяное прикосновение к своей шее и поежился, затем прошел в полумрак плотницкой, расположенной прямо на форпике[9].
