– Верно, – поддакнула Андреевна, – иди, хоть воздуху свежего дохнешь. Будешь старая, тогда и насидишься дома. За Митяшей я присмотрю.
– У меня, кроме твоей шали, и одежды верхней нету, бабушка.
– Зипун мой бери. Если маловат немного – не беда, зато не соскочит.
Малаша мигом оделась и прыгнула в старухины подшитые валенки.
– Чего латаные надеваешь? – заметила Андреевна. – Вон на печке новые лежат, нечего их беречь, форси.
Марфушка вихрем вылетела из избы, она торопилась к горке, боясь, как бы ее жених не начал кататься с другой. Мороз хватал за щеки, нос, сверкающая пыль дрожала в воздухе. Деревья, кусты оделись в белые кружева, крыши изб едва поднимались над сугробами.
Снег пел под валенками, и хорошо, весело было Малаше бежать вслед за Марфушкой, вдыхать свежий холодный воздух, от которого стыло дыхание, щуриться от яркого солнечного света и знать, что никто криками, бранью, злобными насмешками не прогонит ее с общего веселья.
Зипун – старинная верхняя крестьянская одежда в виде кафтана, без воротника, из грубого сукна, обычно яркого цвета, отделанная контрастными шнурами по швам.
Упав с кручи, Николаша сильно расшибся и лежал без памяти на краю дороги. На его счастье, мимо проезжал купец. Услышав слабый стон, купец велел кучеру остановиться.
– Померещилось тебе, батюшка, – лениво отвечал кучер, даже не потрудившись обернуться. – Место здесь гиблое, лес кругом, того и жди беды, да и лихие люди озоруют. Воля твоя, а нам не останавливаться надо, а, наоборот, коней стегануть, чтоб быстрей бежали.
Кучер уже было занес кнут, но хозяин грозно прикрикнул:
– Делай, что велено.
– Как скажешь, батюшка, – покорно вздохнул кучер, натягивая вожжи. – Только темень такая, хоть глаз выколи, говорил тебе, надо было на постоялом дворе переночевать.
– «Гаврил, гаврил», – передразнил его хозяин. – Чего расселся, иди.
– Кто, я? – удивился кучер. – Мне, что ли, идти?
– Экий ты непонятливый, – купец начал сердиться, – кому еще.
Кучер, кряхтя, слез с облучка и, недовольно бурча, поплелся в темноту.
– Нашел! – раздался вскоре его радостный крик. – Кажись, опоздали мы с помощью, нехай тут остается. Хотя прикопать бы надо, а то звери до утра обгложут.
– Тебя долго ждать? Как помирать соберусь, тебя непременно за смертью пошлю.
– Эх, купец-батюшка, чего за ней посылать, она у каждого за плечами стоит.
Кучер подхватил лежащего под мышки.
– Кожа да кости, – сообщил он хозяину, – весу как в ягненке.
Николаша слабо застонал.
– Жив! Жив! Стонет – стало быть, душа еще не отлетела. А сам-то в одной рубашонке. Как бы не ты, помер бы на дороге.
– Неси его в повозку, – велел купец.
Кучер дотащил свою ношу до повозки и устроил в ногах купца.
– Сейчас прикрою его, беднягу.
Кучер накинул на Николашу овчину, сел на облучок и тронул лошадей.
– Доброе у тебя сердце, Арсентий Петрович. Ой доброе. Любой другой мимо бы проехал, нипочем не остановился бы. Золотой ты человек, еще бы за труды мне на водку дал…
В эту минуту повозка попала в рытвину, отчего ее сильно тряхнуло. Николаша опять застонал.
– Ты поаккуратней, а то до смерти человека растрясешь.
– Это, батюшка, тебе не город, мостовых нет, фонари не горят. Вон один месяц и освещает путь-дорожку. А я думаю, довезем мы нашего горемыку в целости и сохранности. Коли была бы ему судьба помереть, мы б завтра утром, как и намеревались, в путь тронулись. А к утру он непременно замерз бы. По этой дороге, хоть она и короче, ездить не любят. Разбойники тут шалят. Про них чего только не рассказывают, волосы дыбом встают. Говорят, они нечистому продались, оттого даже ружья их не берут. Вроде разбойников и немного, а кажется, будто сотня. Страх они напускают, а он первый враг. Тебе нужно за ружье хвататься, а страх по рукам-ногам вяжет.
Возница бубнил не столько развлекая, сколько пугая своего хозяина. Месяц спрятался за тучкой, стало совсем темно. Кучер, боясь сбиться с пути, пустил лошадей шагом.
– Поскорей бы снег выпал, – вздохнул купец, – светлей бы стало. Без снега земля холодная, студеная, как ни укрывайся – все зябко.
– Вот и я об этом, – обернулся кучер, – для сугреву на водку бы дать надо.
– Получишь, получишь, – уверил его купец, – только до дома довези.
К дому подъехали уже глубокой ночью.
Купец велел кучеру разбудить слуг и позаботиться о раненом. Николашу на руках вынесли из повозки, он едва дышал.
Навстречу хозяину вышла кухарка:
– Арсентий Петрович, намерзлись небось, чайку горячего попейте. У меня самоварчик пыхтит, вас дожидается. – Она помогла купцу раздеться.
– Что Катюша?
– Ждала да и заснула.
– Нет, батюшка, не заснула, – послышался звонкий взволнованный голос, – приехал, миленький, а я как волновалась, чтоб в дороге не заблудились, за путников молитву читала.
Купеческая дочка, закутанная в легкий пуховый платок, сбежала вниз по лестнице и повисла у отца на шее.
– Да чего ж ты переживала, глупая?
– Как не переживать, дороги неспокойные.
– А я думал, дочка не спит, подарков дожидается.
– Все привез, что заказывала?
– Лучшее выбирал.