Старуха полезла на печку, Малаша, прикрывшись овчиной, легла на коник. Но заснуть не могла. Сынок мирно посапывал в люльке, сверчок стрекотал за печкой, мыши шуршали в подполе, сладко мурлыкала, свернувшись клубочком, облезлая кошка. Овчина под Малашиной щекой намокла от слез. «Даже разбойники, на что лихие люди, и то меня испугались, – говорила себе Малаша. – Уродина я, как есть уродина. Не зря Николаша от меня сбежал, гадко ему было рыло мое свиное каждый день перед собой видеть. Придут завтра мужики старуху благодарить да и утопят меня в полынье».
Малаша поднялась с коника, пригнулась к окошку. Вгляделась в ночное небо, усеянное звездами, там в золотой колыбельке плыл тонкий новорожденный месяц.
«Хорош белый свет, – вздохнула Малаша, – сколько ни смотри на него, не налюбуешься. Всем на нем места хватает: и пташке, и букашке, – только не мне. Таких, как я, по ярмаркам возить надо, народу на потеху выставлять. Ох горько, ох тяжко на сердце».
– Чего ни свет ни заря пришли, еще и не рассвело толком, пускай поспит. Намаялась она вчера, – разбудил Малашу громкий шепот Андреевны.
– Дак мы с благодарностью, – тоже шепотом отвечал кто-то.
Малаша испуганно встала. У двери, сняв шапки, толклись два мужика – один постарше, другой помоложе.
– Будьте здоровы, Маланья…
– Мартыновна, – машинально подсказала она.
Мужики низко поклонились.
– Примите нашу благодарность, – начал мужик постарше, но вдруг запнулся и уставился на Малашу.
Он помотал головой, словно пытаясь стряхнуть с себя наваждение, протер кулаками глаза. Его спутник, раскрыв рот, повторял бессмысленно:
– Гы, гы.
– Садитесь, гости дорогие, в ногах правды нет. – Андреевна услужливо смахнула с лавки соринки. – Пожалуйста, Никита Ефремович, Илья Никитич, уж не откажитесь чайку испить. Самоварчик быстро поспеет.
– Андреевна, – прохрипел Никита Ефремович, а сам все косится на Малашу, – у тебя не оборотень ли живет? Где это видано, чтоб у бабы свиное рыло было?
– Эх вы, – укоризненно покачала головой старуха, – она такой на свет появилась. Вот если кто без стыда и совести родится – это ничего, вы не удивляетесь, а Малаша – золотой человек, ну, имеет небольшой недостаток, что ж такого.
Видя, что ее слова не возымели действия и гости по-прежнему с опаской смотрят на молодую женщину, старуха сурово сказала:
– Малашку в обиду не дам. Мне ее сама матушка Минадора послала. Да если б не Малашка и не ее свиное рыло, думаете, испугались бы разбойники? Они ж как дети малые стали, листочки осиновые так не трясутся, как они дрожали.
Мужики осторожно присели на лавку. Малаша украдкой рассматривала их. Сразу было видно, что это отец и сын. Только у отца борода поседела, а у сына была спелого пшеничного цвета. Одеты мужики были справно, что говорило об их достатке: новые зипуны1, белые валенки.
– Мы, Фекла Андреевна, пришли постоялицу твою благодарить, – прокашлявшись, начал Никита Ефремович. – Одна с тремя басурманами управилась. Весь край в страхе держали.
– Эх, Никита Ефремович! – На глазах Андреевны показались слезы, она утирала их концами платка. – А что мне вытерпеть пришлось, вам того не ведомо.
– Вижу, что не бесовской злой волею она у тебя оказалась, а Провидением Божьим.
Никита Ефремович повернулся к молодой женщине:
– Небось несладко в жизни приходилось?
– Всякое бывало, – кротко ответила та, качая люльку.
– В нашей деревне тебя, Маланья Мартыновна, никто не обидит. Живи без боязни. Сыночек-то крещеный?
– Нет, Митяшей зову, а не крестила еще.
– Непорядок. Завтра же поедем в церковь, я крестным буду.
Отец с сыном встали, поклонились в пояс.
– Прощевайте, – сказал Никита Ефремович, – простите, если от дел оторвали.
Илья Никитич, пряча глаза, выскочил вслед за отцом из избы.
Не успела захлопнуться за ними дверь, как в дом ручейком потянулись женщины. Им хотелось из уст самой хозяйки узнать о событиях прошедшей ночи. А поскольку приходили они не с пустыми руками, а несли угощение – яйца, молоко в кувшинчике, сметанку, пироги, Андреевна встречала каждую приветливо и пребывала в самом наилучшем расположении духа. Как раз вскипел самовар, гостьи угощались чаем и слушали Андреевну. Усевшись на лавку, она размахивала руками, надувала щеки, выпучивала глаза, живописуя вчерашнюю сцену. Но почему-то страшное в ее изложении становилось смешным, и соседки покатывались со смеху, глядя, как она вываливает набок язык и делано падает в обморок. Несмотря на годы, Андреевна ловко скакала по избе с ухватом наперевес, поддевала пустой чугун, показывала, как разбойник снимает капусту с ушей. Малаша тоже тихонько смеялась. Женщины посматривали на нее не с жадным любопытством, к чему Малаша давно притерпелась, а скорее с жалостью, сочувствием.
Только к вечеру опустела изба. Андреевна, довольная прошедшим днем, зевнула и полезла на печку.