Бездельничать было некогда. За водой ходили к Громовому роднику, бьющему из-под корней старого дуба. Колода рассказывал, что раньше никакого источника и в помине не было. Но однажды во время сильной грозы в дуб ударила молния, ее отметина до сих пор видна на коре, и появился родничок. По пути за водой Митя любовался на всяких зверушек. То, распушив хвост по стволу ели, взметнется белка, то заяц-беляк мелькнет за кустом, а следом за ним огоньком пыхнет лисица, или косуля проскачет по рыхлому снегу, утопая в нем по самое брюшко. Деревья, словно яблоками, увешаны красногрудыми снегирями, где-то выбивает дробь дятел, насвистывают зимние напевы хохлатые свиристели, дрозды сидят на рябинах.
– Красота какая, тятя! – восклицал Митя, вертя головой. – Вот жалко, что ты не видишь.
Путь с ведрами, полными ледяной воды, поначалу был для Николаши настоящим испытанием. Не раз он оступался, падал, опрокидывая на себя воду, и возвращался в избушку с заиндевевшими усами и бородой и в колом стоявшей одежде. Постепенно Николаша изучил дорогу, ему уже не приходилось ходить за водой по нескольку раз за день.
– Тятя, ты как будто с глазами, – удивлялся Митя, – и не спотыкнешься.
– Привыкать надо, деточка, – вздыхал Николаша, – без дела нельзя сидеть.
Потом принимались за уборку: талой снеговой водой мыли чугунки, плошки и ложки, перетряхивали соломенную подстилку и одеяла, в конце недели устраивали постирушку, чистые рубахи и порты развешивали на кустах. Печь растапливали во второй половине дня. Николаша насыпал в чугунок с кипящей водой крупу, крошил лучку, наливал масло и ставил в печь. Через некоторое время Митя начинал втягивать воздух носом.
– Ох, как пахнет, – говорил он, – не готово ли, тятя?
– Сейчас глянем. – Николаша ухватом вытаскивал чугунок. – Покраснела? – спрашивал он Митю.
– Не-а, – разочарованно говорил мальчик, – пускай еще немного постоит, упреет.
Но только к приходу уставших дровосеков каша упревала до красноватой корочки.
Оглобля с Колодой снимали полушубки, стаскивали насквозь пропотевшие рубахи, переодевались в сухое. Николаша ставил чугунок на стол, Митя раскладывал ложки.
– Это тебе, дядя Оглобля, это тебе, дядя Колода.
– Яковом меня зовут, – в который раз напоминал Оглобля, а Колода, которого звали Трифон, усмехался и зачерпывал кашу.
Частенько дровосеки приносили зайца или куропатку, тогда на следующий день ели мясные щи. Квашеная капуста стояла в бочке в сенях, там же были и огурцы. Житье в лесной избушке было сытное и теплое. Оглобля с Колодой привозили в санях напиленные кругляши, Николаша приспособился колоть их, Митя складывал дрова в поленницу. Когда набиралось достаточно дров, их грузили в сани, и Оглобля уезжал к заказчику. Назад возвращался всегда с подарками. Митя непременно получал леденец или пряник, которые принимал с горящими от радости глазами. Однажды Оглобля привез ворох одежды.
– Скидывай свою рвань, – велел он и протянул мальчугану шубенку, валенки, шапку.
Николаша получил зипун и сапоги. Вещи были ношеные, но крепкие, добротные.
После ужина каждый занимался своим делом. Оглобля забирался на печь и начинал насвистывать носом.
– Сверчка пересвистит, – говорил Колода, поглядывая на товарища. – И сколько человек спать может.
– Да я и не сплю, – тут же доносилось с печки, – так просто, кемарю.
Свечи жалели, в черепок наливали масло, вставляли фитилек, и огонек коптушки освещал дом. Углы наполнялись густым непроницаемым мраком. И когда Колода начинал свои рассказы о домовых, леших и русалках, Митя, несмотря на то что изба была жарко натоплена, чувствовал холод на спине. За окошком порой слышалось похрапывание, а утром на снегу обнаруживали следы лося.
Зима прошла быстро. Солнце подтопило снег, он покрылся тонкой корочкой, следы зверей пропали.
– Теплом дохнуло, – сказал однажды Оглобля, – пора домой возвращаться. Скоро пахать, сеять.
– Дядя Оглобля, а вы с дядей Колодой нарочно такой огромный домище выстроили? – спросил Митя. – В нем полдеревни разместить можно.
Колода крякнул, намотал кучерявую прядь волос на палец, еще раз крякнул. Николаше почудилось, что сейчас он скажет, подобно Оглобле: «Не Колода я, а Трифон».
Но тот ответил по-другому.
– Мы этот дом не строили, Митяй. Мы обычные люди, разве вдвоем могли бы такую крепость осилить? Ты глянь, бревна какие толстые, в лапу сложенные1, изба пять раз по сто лет простоит, вреда ей никакого не будет. И полы настелены, как у барина в хоромах. Мы бы себе слепили избушку – печка да топчан, а большего нам и не надо.
– Кто же тогда строил? – не унимается Митя.