– Да нет, чужой паренек, деревню его ищем. Может, ты слыхал, Оладушкино. Должна быть где-то в этих краях. Случайно мы повстречались да с тех пор друг за дружку держимся. Надо мне мальца его мамке передать.
– А мою маму тоже Малашей зовут, – встрял Митя.
– Значит, спаслись вы тогда, Коля. А я думал…
– Да. Загодя ушли. Видели, как изба наша загорелась.
– Что ж Малаша?
– Померла. – Николаше не хотелось бередить прошлое, он опустил голову, горло будто кто сжал железными клещами – не вздохнуть.
– Вот как… – Мартын потер глаза.
– От твоей избы, Колечка, полдеревни занялось, – сообщила Прасковья, – и девок наших, Лушки и Дуньки, избы сгорели.
– За дело: они на Малашу напраслину плели, ведьмой ее объявили, – сурово сказал Мартын. – Дочки родные, лелеянные, – вздохнул он, – а оказалось – змеи подколодные. А нас огонь обошел.
– Да только своего дома мы все равно лишились, – влезла в разговор Прасковья. – Пришли к нам эти две дурынды жить с мужьями и детишками. Вот, говорят, на том свете ад есть, а мы и на этом в нем побывали. Лушка с Дунькой хозяйство сразу разделили. Стоят у печки, готовят, и каждая следит, чтобы другая у нее что-нибудь не стянула. Чуть что не так – визг: ты у меня масло выгребла, а ты у меня блин съела. Ладно бы только они. Мужья тоже между собой дерутся, и ребятишки, глядя на родителей, свару устраивают.
– Нам в родном доме места не хватило, – опечалился Мартын. – Не так сели, не то сказали. И что ты думаешь, Коля, выгнали они нас. А изба была – красавица. Как вспомню, сердце щемит, этими руками каждая досточка вытесана, каждый гвоздик вбит, ставеньки узорные вырезаны, крылечко со столбиками, эх…
– На кровати перина, – пустилась в воспоминания и Прасковья, – да пух, не перья. Подушки до потолка друг на дружке лежали, пуза выпятив, а подзор какой был кружевной, Малашка вязала, все соседки завидовали. Ох, Коля, всю жизнь мы с отцом каждую копеечку откладывали, чтобы дочек получше нарядить, чтобы ели послаще, тяжелой работой их не занимали, для этого у нас Малашка была, она и в поле, она и дома. А дочки вон как отплатили. Вытолкали из родного дома: не смейте, говорят, сюда возвращаться. Мы было к другим дочкам собрались, но и они от ворот поворот дали. Мол, сами у чужих живут. Ни одна мать с отцом не приютила!
Прасковья громко заплакала, но глаза ее были сухие. Митя заметил, как хозяйка вертит и ощупывает одежду, которую так и не повесила сушиться.
– Была бы Малаша жива, – вздохнул Мартын, – она нас бы не оставила. Вот ведь сердце было золотое, цены мы дочери своей не знали. Чистая душа.
Прасковья прислонилась к плечу мужа и всхлипнула:
– Чище не бывает.
– Каждый день плачем, злую судьбу ругаем, – сказал Мартын.
– Слезами умываемся, горем вместо полотенца утираемся, – поддакнула Прасковья.
После скудного ужина, состоявшего только из сухой несоленой картошки, хозяева улеглись на солому, Николаше с Митей прилечь было негде, так они и уснули, сидя на лавке.
– Тятя, тятя. – Николаша проснулся оттого, что мальчик теребил его за плечо. – Пойдем скорей отсюда.
– К чему спешка? – сонно спросил Николаша. – Или уже утро? Еще немного отдохнем.
– Ой, тише, как бы старуха не проснулась, тогда нам несдобровать.
Крадучись они вышли из лачуги. Погода резко изменилась. Если вчера пригревало весеннее солнышко, то сегодня моросил дождь, съедавший последний снег.
– Осторожно, тятя, ног не замочи, – предупредил Николашу Митя, – лужа здесь разлилась.
– Зипуны-то мы не захватили. Придется назад ворочаться. Холодно на ветру.
– Нет у нас больше зипунов, – чуть не заплакал Митя. – Неловко сидя дремать, я ночью заворочался и проснулся. Смотрю, бабка тоже не спит, зажгла лучину, подхватила мою шубейку да твой зипун и ушла куда-то. Через некоторое время возвращается, веселая, в руках узелок, пахнет от него съестным, а одежи нашей и в помине нет.
– На еду обменяла, – догадался Николаша. – Хитрая моя теща и на всякие проделки готовая. Но она ж для нас старалась, Митенька, чтоб утром мы встали и подкрепились перед дорогой.
– Ох, тятя, ты слушай. Старуха долго тебе в лицо смотрела, потом взяла нож, я чуть было не закричал от страха! А она срезала веревку, на которой у тебя рубль висел, и денежку забрала.
Николаша ощупал шею.
– Надо было прятать получше. А я ворот рубахи расстегнул, веревочка и выскочила. Ох, подлая душа, последние деньги украла. Давай вернемся, я из нее наши кровные вытрясу.
– Что ты, тятя! Старуха злая, руки у нее цепкие, жилистые, прибьет тебя и меня не пожалеет. А старик не заступится, видно, что он ее побаивается. Нельзя нам назад.
Николаша поднял мальчика на руки, прижал к себе:
– Родненький мой, пока я жив, ни за что тебя не оставлю. Что, испугался за меня?
– Испугался, миленький, я тебя знаешь как люблю? Как мамку мою. Тебе бы с ней познакомиться, ты бы ей понравился.
– Пойдем дальше, ну их, эти деньги, – сказал Николаша, опуская Митю на землю, – добрых людей в мире много, не все же такие, как моя теща.