– Вот тебе за труды, браток. – Оглобля вложил в руку Николаши серебряный рубль. – Летом вы с мальцом на пропитание заработаете, а на зиму, глядишь, за эти деньги вас на постой возьмут. Но если не получится – милости просим сюда, на будущий год мы опять дрова рубить подрядимся.
– Бывай, Коля, – Колода похлопал Николашу по плечу, – если нужда случится, приходи в нашу Осиновку, в моем доме для вас всегда угол найдется.
Сани умчались, разметывая рыхлый снег, Николаша с Митей вновь оказались одни на проселочной дороге.
– Тятя, ты деньги получше спрячь, – заволновался Митя.
– Я в узелок завяжу и на шнурочке на шею повешу, – решил Николаша, – так целей будут, никто не украдет.
От теплого весеннего дыхания проторенные зимние дороги ослабели, раскисли, потекли. Чуть оступишься – сразу провалишься по колено в пропитанный влагой снег. Мутные ручьи проделывали в нем русла и, шумно лопоча, мчались вниз с пригорков. Поля медленно, словно нехотя снимали с себя шубы, солнце пригревало истосковавшуюся по теплу землю. Обильно и ярко зацвели подснежники, синими озерцами разлились заросли пролесок. Митяша сорвал цветок.
– Тятя, точно как твои глаза. Будто в небе искупались.
Но тут же Мите взгрустнулось.
– Мы с ребятами весной всегда гусиный лук собирали, мать-и-мачеху рвали. Моя мамка точно как теплая сторона листка, добрая. Наверное, я ее никогда больше не увижу.
– Опять плачешь, сынок. – Николаша вытер со щек мальчика слезинки. – Крепись, не может быть, чтобы мы твоей родной деревни не нашли, ведь не под землю же она провалилась.
– Никогда мы в Оладушкино не попадем, – заревел мальчик в голос.
– Ты вспомни получше, не перепутал ли, часом, название.
– Да нет! Я оладушки страсть как люблю, мне их мамка часто пекла.
Идти по рыхлому снегу было тяжело. Солнце пригревало, и в зипунах было жарко. Николаша распахнул верхнюю одежду.
– И я расстегнусь, – обрадовался Митя.
– Нельзя, сынок. Весеннее тепло обманчиво. Простудишься – что делать будем? Ты посмотри своими острыми глазками по сторонам, нет ли какого жилья поблизости. В сапогах вода хлюпает, просушить бы.
– Есть, есть, тятя. Вон дымок поднимается.
Путники радостно зашагали по раскисшей дороге к домику, прилепившемуся к подножию крутого склона. Разлившаяся речушка плескалась чуть ли не у самого порога.
– Ой, – озадаченно произнес Митя, – на жилье это не похоже.
– Дым-то идет?
– Дым идет.
– Значит, тепло, обогреемся, а большего нам и не нужно.
Мальчик приоткрыл вкривь и вкось сколоченную дверь. Она горестно скрипнула. Избенка, топившаяся по-черному, была полна едкого дыма. После яркого солнечного дня темнота внутри показалась мрачной.
– Хозяева, впустите, пожалуйста, – робко попросил мальчик.
С вороха соломы, сваленного у стены, поднялась взлохмаченная фигура в балахоне.
– Кто там? – недовольно взвизгнул женский голос.
– Позвольте у вас погреться, – попросил Митя.
– Ты один? – спросил теперь уже мужской голос.
– С тятей.
– Дальше идите. Самим притулиться негде, – заголосила баба.
– Цыц, негодная, – прикрикнул мужик, – или забыла, с чего все началось? Проходи, паренек, – ласково обратился он к Мите, – и тятю своего веди.
В чугунке на печке что-то булькало. Митя вздохнул, отвел жадный взгляд от чугунка, опустился на лавку. Рядом присел Николаша. Избушка была крохотная и низкая, без окон. Выпрямиться взрослому человеку в ней было невозможно. Гнилая солома, наваленная на балки, свисала клоками. В потолке было проделано отверстие для выхода дыма, но он стелился по полу. Митя украдкой разглядывал хозяйку. Платье на ней дырявое, голова повязана рваным платком, лицо грязное, лоснится от сажи и копоти. Хозяин – худой мужчина с седой головой.
– Тятя, зря мы сюда пришли, – шепнул Николаше Митя, покрепче прижимаясь к названому отцу.
– Что ты бормочешь, мальчик? – Шаркая ногами, хозяйка подошла ближе, ощупала Митин подбитый мехом зипун, оценивающе прищелкивая языком.
Потом повернулась к Николаше и воскликнула:
– Колька, ты, что ли? Эх, жизнь-то тебя потрепала! В золотые кудри белые пряди вплела!
– Кто это? Кто меня знает? – заволновался Николаша. – Голос будто знакомый.
– Еще бы не знакомый, – хохотнула старуха. – Теща я твоя, милок. Вот и свиделись нежданно-негаданно.
– Коля? – спросил старик, словно не веря.
Он подошел к Николаю, обнял его, со слезами расцеловал.
– Что с тобой случилось?
– Много чего, отец. Коли есть желание послушать – расскажу. История моя странная да горькая. Ослеп я, хорошо, Митю встретил, он моими глазами стал. Сам хоть мал, а смышленый, бойкий. Пропал бы я без него.
– Ой беда, ой беда! – почему-то радостно заголосила старуха.
– Придвинься, Коля, к печке, и мальчик пускай садится, погрейтесь, – предложил старик. – Сейчас картошечка сварится, покушаем.
– Зипуны снимайте, я их просушу, – захлопотала хозяйка, – и обувку стаскивайте, совсем мокрая.
– Не разувайтесь, – сказал Мартын, – пол холодный, лучше ноги к огню протяните.
Прасковья ловко стянула с гостей верхнюю одежду.
– Малашкин, что ль, сын? – спросил Мартын. – Слышал, тятей тебя называет.