– Хоть бы мне на тебя взглянуть, да на Митяшу, сыночка моего родненького. Надо же, не знал, кем он мне приходится, а всем сердцем к мальцу привязался. Ох, как же я перед вами виноват…
– Ты провинился, ты вину и искупил, сына от погибели спас, меня – от позора.
– Глаза щиплет, от слез, что ли, – пожаловался Николаша, – прямо жжет, как тогда в лесу от огня папоротника.
– Давай я тебе глаза отваром промою. – Малаша достала кувшин с настоем травы, что дала ей Агашка.
– Ой, еще больней стало, мо́чи нет, – сквозь стиснутые зубы простонал Николаша, – будто ножом режет.
Слезы еще обильней потекли из его глаз.
– Вроде отпустило, – наконец сказал Николаша, – полегчало маленько.
Он раскрыл глаза, зажмурился и снова раскрыл.
– Малашка!
– Что ты, Николенька?
– Свет. То все темно вокруг было, а теперь свет появился. Будто кто пелену с моих глаз снял. Пятна какие-то яркие. Одно розовое.
– Это кофта моя, Коля.
– А юбка, неужто синяя?
– Да, – радостно засмеялась Малаша. – Коля, к тебе зрение вернулось?
– Вижу, я снова вижу. Господи, вот радость! – Николаша поднялся с лавки, подошел к жене, дотронулся до шелковистых волос, еще не спрятанных под косынку.
– Малашка?
– Что, Коля?
– Какая же ты красивая. Правду мне бабка Степановна пророчила, что на королевишне женюсь, на лебедушке белокрылой.
Малаша смущенно отвернула лицо.
– Не прячься, милая, дай хоть полюбуюсь на тебя. Взгляни мне в глаза, скажи, простила ли.
– Я на тебя никогда зла не держала.
– Подарочек мой носишь, – Николаша дотронулся до зеленых камешков на шее жены.
– Как надела, ни разу не сняла, будто знала, что от тебя они. Вон и сынок домой бежит, торопится, – сказала Малаша, бросая взгляд в окно.
– А что ж он говорил, что нос у тебя обычный? Митя только начал о своей матери рассказывать, я сразу на тебя подумал.
Малаша, покачав головой, взглянула на мужа.
– Любит Митенька меня, вот и не видел никакого изъяна. Он про мой нос и не спросил даже, будто всю жизнь такой курносый и был. Сердце у него чистое, плохого не замечает.
Николаша понурил голову.
– Мамка, тятя! – Мальчик влетел в хату, повис на шее у матери. – Как весело было! Крестный дал на лошадке покататься.
– Сынок, а у нас радость. Тятя твой прозрел.
– Ой, правда, миленький?
Митя подскочил к отцу, обнял его за колени. Николаша поднял сына, прижал к груди.
– Митенька, наконец-то я на тебя посмотреть могу. Синеглазый ты какой.
– Чего ж ты плачешь, тятя, радоваться надо, а ты плачешь.
– Эх, сыночек, у нас, взрослых, так бывает, плачем мы от счастья.
– Смешные вы, взрослые, – пожал плечами мальчик.
Начало осени было таким теплым, что порою казалось, будто опять вернулось лето. Счастье поселилось в маленькой избушке. Встав до свету, Малаша принималась за нескончаемые домашние дела. Но как ни старалась, обязательно то чугунком громыхнет, то ложку уронит. Николаша тут же просыпался.
– Уже на ногах, милая. Никогда ты не отдыхаешь. Что ж меня не будишь?
– Устал ты вчера, поспи немного.
– Добрая ты, Малашенька, всю работу готова на себя взвалить.
– Я привыкшая, сколько лет одна да одна.
– Но теперь-то мы вместе.
Солнце зажигало огни на траве, горела натянутая на былинки паутина, сверкали корзинки пастушьей сумки, все просыпалось. Медленно сбрасывали с себя дрему ракиты, росшие по берегам речушки, да и сама речка словно начинала убыстрять свое до того медленное течение. Раннее утро в деревне – благодать.
Малаша гладила спящего сыночка по светлой головушке:
– Митяша, мы с папой пойдем, крестный твой звал, помочь ему надо.
– Ладно, мам. – Мальчик переворачивался на спину, и Николаша с нежностью глядел на бессильно раскинутые ручонки, зарозовевшие щечки, сбитые худые коленки, высунувшиеся из-под одеяла.
– Малашка, – не раз говорил Николаша, – не налюбуюсь я на сыночка. Какая ж ты молодец, что сына сберегла.
– Это ты его спас, Коля. Не дал злому человеку его погубить, сам слепой был, а до дому довел. Я в избе сидела, и всех дел у меня было – на дорогу смотреть да ждать. А вы с Митей сколько всего пережили. Как вспомню об этом – сердце от боли заходится.
Вернувшись с работы, Николаша, какой бы ни был уставший, сажал Митю на колено и качал его, а то изображал лошадку, взгромоздив седока себе на шею.
Малаша часто вспоминала своих родителей и беспокоилась о них.
– Мы в тепле, сытости, – горевала она, – а мои отец с матерью живут впроголодь, в ветхой лачуге. Найти бы их, я б им ноги мыла, с ложечки кормила. Сама бы недоедала, недосыпала, лишь бы им было хорошо.
И в теплый ясный день печалилась Малаша, а уж когда зарядили дожди, заунывные и долгие, как панихида, Малаша и вовсе пала духом.
– Где вас искать, родные мои, – говорила она, – хоть бы весточку какую подали.
Весенний дождь благодатный, летний – живительный, осенний – нагоняет тоску да раскиселивает дороги. Небо – как порванные вылинявшие тряпки, висят тучи лохмотьями, с деревьев облетают последние, потемневшие листья. Неуютно и холодно. В такие дни хорошо сидеть у печки, вспоминать летние теплые деньки, заниматься домашними делами.
Митя прижимался курносым носиком к оконному стеклу и огорченно говорил: