– Так-то ты права. Но я свою Малашку со свиным носом больше ни на кого не променяю. Я ее два раза предавал, больше не стану. Дороже нее никого у моего сердца нету. Что нога болит – это ты правду сказала. Подлечусь маленько и уйду. А на шее твоей сидеть не буду, не подумай, я хоть и слепой, а мужскую работу выполню. И косить могу, и дрова колоть. Мне милость не нужна, на свое пропитание сам заработаю.
Малаша опустила голову.
– Правильно, мама! Пусть у нас живет. Он не бездельник. За все берется. Мы вместе трудиться будем, я тяте всегда помощником был, – сказал Митя.
– Спасибо за приглашение, Маланья, – поклонилась Агашка. – Но ни минуточки лишней не могу у тебя остаться. Пора мне. Проводи до околицы.
Малаша шла с Агашкой по деревенской улице, обе неловко молчали.
Наконец они остановились.
– Ты куда теперь, Агаша? – спросила Малаша.
– Мир велик, на какую дорожку ступлю, та и правильная. Не хочу к одному месту сердцем прикипать. Могла бы к тетке направиться, она примет, знаю. Но пойду по Руси-матушке. Сердце мое, глупое, никак не успокоится, ноет и саднит. Не для меня золотые кудри, синие глаза. Боль свою хочу в долгой дороге утишить. А тебе, Малаша, на прощание дам травы.
Агашка вынула из-за пазухи полотняный мешочек.
– Когда Коля спать ложился, я ему на глаза клала тряпочки, смоченные в отваре. И ты продолжай, скоро воротится к нему зрение, узнает он тебя.
– Как ты догадалась, Агаша?
– Тут и гадать нечего, видны вы оба, как две горошинки на ладони. А что не поверил он тебе – не обижайся, ему тяжело пришлось.
Агашка зашагала по пыльной дороге. Встречные деревенские с любопытством посматривали на нее. Но Агашка ни на кого не обращала внимания. Облака загораживали солнце, чтобы ей не так жарко было идти. Малаша долго смотрела ей вслед.
Николаша остался жить в маленькой избушке на краю деревни. И казалось ему, что наконец-то обрел он свой родной дом. Хотя он знал, что у хозяйки обыкновенный, не свиной нос, ему чудилось, что живет у своей жены. Тот же голос, звук шагов, смех, присказки и прибаутки.
– Что ты маешься? – спросила раз Малаша.
– По жене скучаю, – ответил Николаша. – Хоть одним глазком бы ее увидеть и прощения попросить.
– Или ты ее обидел?
Николаша покаянно кивнул:
– Хуже. Я ее в беде оставил одну-одинешеньку. Думал, сына спасаю, а сам обоих потерял.
– Расскажи, Коля.
– Неохота раны бередить.
– Расскажи, вот увидишь, тебе легче станет.
Вечерело, когда он закончил рассказ. В доме было так тихо, что Николаше почудилось, будто он один.
– Малаша, ты здесь?
– Ага.
– А чего молчишь?
– Не знаю, что сказать. Любил ты ее, Коля?
– Любил, – с чувством ответил Николай. – Жаль, понял это не сразу. Обиды какие-то копил, злобу в сердце взращивал. А должен был бы теще в ножки поклониться за то, что она меня на Малашке женила. У нее же душа, – Николаша запнулся, подбирая слова, – как солнце, каждого обогреть старалась. Она не то что не говорила плохого слова – даже не мыслила. Ко всякому с открытым сердцем подходила, а всякий ее обидеть старался. Она и слова доброго в своей жизни не слыхала. Обзывали ее кто по глупости, кто по злобе. Потерял я свое золото.
– Я не про жену, про купеческую дочку спрашиваю, – мягко поправилась Малаша.
– А-а, про нее. Да чего про нее спрашивать-то? Не по мне она была. Гордая, спесивая. А любовь эта – просто блажь. Лестно мне показалось, что меня, без роду и племени, сироту горемычную, красавица купчиха полюбила. Вроде как я в своих глазах поднялся, ее достоин стал. Красивая она, слов нет. Глаза черные, коса в руку толщиной, а Малашка моя со свиным рылом мне все равно дороже. Пока рядом с купеческой дочкой был – вроде и чувства какие-то в душе появлялись, а расстался – и позабыл, ни разу о ней не подумал.
– Мама, дай хлебушка, мы с Егоркой с дядей Ильей в ночное пойдем, – в избу вприпрыжку влетел Митя.
Малаша быстренько собрала в узелок еду, отдала сыну.
– Хороший у тебя мальчишка, – вздохнул Николаша, – добрый, ласковый.
– И у тебя хороший, – ответила Малаша. – А давай, Коля, я тебе свою историю расскажу. Она у меня тоже интересная.
Чтобы не терять зря время, Малаша села за прялку и начала:
– К Рождеству Мартын Гаврилович всегда собственноручно колол свинью…
Зажглись и погасли звезды, месяц проплыл по небу – закончилась короткая летняя ночь.
– Вот и утро, – Малаша поднялась с лавки, – новый день начинается.
– И жизнь новая у нас начинается, – глухо произнес Николаша. – Не прогонишь ты меня, Малаша? Я ж тебя сразу по голосу узнал, а потом нос пощупал и себе не поверил.
– Как же тебя прогнать, – изумленно воскликнула Малаша, – когда ты мне всего на земле дороже?
– Сама видишь, я хоть и слепой, но тебе не обуза.
– Ах, Коленька, да если б ты только на печке лежал, я и тогда была бы тебе рада.
– Малаша, прости меня за все. – От стыда Николаша низко опустил голову, из глаз текли слезы.
– Что ты, Коленька, лицо прячешь? Не сдерживай чувств, пускай душа слезами очистится.