– Но я не могу просто жить, Варна! Жить и не быть твоей женой! Не думать о тебе. Не готовить тебе лучших блюд. Вечерами не ждать тебя на постели.
Молот соскочил с заготовки, искры посыпались с наковальни. Варна отложил молот, клещами перенес будущий нож в воду. Из клубов пара сказал:
– Чего ты хочешь от меня?
Она вошла к нему в пар и встала так близко, как было возможно. Глядя в глаза снизу вверх – росту в ней было немного, оказывается, – сказала, понизив голос:
– Не отказывайся от меня, Варна, и я не стану ничего у тебя просить. Ходи ко мне, как если бы я была твоей женой, а ты моим мужем. Не обходи мой дом, не отводи глаз, когда встречаешь меня на улице. Оставь все, как было при твоем брате.
Он молча смотрел на нее сверху вниз. Нож остыл. Пар улетел. Волосы Золны расползлись по плечам, как змеи. Капельки пота блестели на ее красивом лице и голых плечах. От нее пахло сухой травой и мускусом – тщательно собранный утром волшебный кисет висел у нее между полных, белых, налитых молоком грудей.
– Ты придешь сегодня ко мне, Варна? – спросила она еле слышным шепотом.
– Приду. А сейчас уходи. Тебе нечего делать в кузне.
Она ушла и больше никогда у него не появлялась. Все стало как раньше. Она победила. И люди поняли, что Варна – человек, а не колдун: он тоже не устоял против Золны.
Теперь ты знаешь, Волла, почему Варна не скоро вернулся за своими чертежами и кожей с крыла железной птицы. Он вернулся, когда смог.
Толчок, еще, но это не борьба – она уже знает, что она его, смирилась и не сопротивляется. Ощутив это, он врывается в нее с силой, страстью. Напряжение тут же отпускает, становится хорошо до слез. Нет, это не борьба, это любовь. Это и есть его любовь. Толчок, еще, таз делает судорожные движения – и он врывается в черноту, пустоту, не находя под собой ничего…
Горячее течет по бедрам, и он просыпается. Вскидывается в постели – так и есть! Как пацан! Матерится, зажимает член через трусы. А тело еще трясет от прожитого во сне наслаждения. Вскакивает, выглядывает за дверь – в коридоре никого, на кухне что-то шипит, мать возится. Быстро юркает из спальни – и сразу в душ. Как пацан, думает снова, и теперь чувствует от этого не стыд, а прилив сил: он-то еще ого-го, оказывается!
Хотя чего тут ого-го. Мудачный сон. Сто лет не снился. Уже думал, что пережил. Но нет, он здесь, всегда с ним. Всегда в нем. Как попытка закрыть все, попытка найти прощение. Настя при этом не снится никогда, вообще человек, женщина – никогда. Одна пустота, один ужас – отсутствие человека. И вот это: боль, стыд – и потом срамное, влажное наслаждение. С ней – и не с ней. Думал же тогда, что с ней. Оказалось – непонятно с кем. С пустотой, чернотой. С одной неведомой, жуткой пустотой.
Душ разогревает, кожа краснеет. Вдохнуть поглубже – и врубить холодную. Рычит от удовольствия. Все можно пережить. Ну, накатило, с кем не бывает. Сто лет не приезжал к матери, не спал в старой своей комнате. Специально выпросил два дня выходных к командировке, чтобы пожить у нее, хоть пообщаться по-нормальному. А тут воспоминания, юность, все дела – с кем не бывает. А поллюции у зрелого мужика – признак хорошего здоровья. Ведь так? Будем считать, что так.
Он жестко растирается полотенцем, заворачивается и идет в комнату – одеваться.
На самом деле признак не здоровья, конечно, а воздержания. Наталья уехала полгода назад. Да и до этого давно ничего у них не было. Ни с ней. Ни с кем. Пока одевается, заправляет постель, сам не отдает себе отчета, как в голове прокручивает знакомых девушек – некогда девушек, теперь, конечно, женщин, тетенек, все до одной из прошлой, из местной жизни, которую оставил двадцать лет назад. Прокручивает, вспоминает, думает, а что будет, если кому-то из них позвонить. Обрадуются? Хотя бы узнают? Нужен он им, как собаке пятая нога. Ладно, все лучше думать о них, чем о Насте, натыкаться на нее в памяти. Выкинуть надо из головы этот сон. Он все давно забыл. Одно имя, и боль, и непроходящая тоска. Но он-то знает, что это ее хотел тогда, боялся и хотел – а получил пустоту, одну пустоту. Себя не обманешь.
Он закрывает глаза.
Сабантуй прыгает на постель, прямо на не расправленное еще покрывало.
– У, вражина! – Ильдар находит, на ком выместить досаду и мутно закипающую в душе тоску, и наотмашь шарахает кота покрывалом. Сабантуй шипит, плюется и галопом, выгнув хвост, скачет на кухню – жаловаться маме. Он вчера еще подозревал, что от гостя ничего хорошего ждать не стоит, и вот, пожалуйста. Ильдар смеется вслед – кажется, полегчало.
В коридоре переливчато заливается телефон.
– Дарик! – мама выглядывает из дверного проема. – Сними трубку, у меня руки мокрые.
– А чего сказать?
– Да реклама, наверное. Это же домашний.
Он и забыл, что дома бывают телефоны. С минуту ищет в коридоре, где же он надрывается. А, вон – трубка прикручена у косяка входной двери. Думал: домофон. А раньше он тоже был здесь?
